Стас не понимал, что происходит, но тут же оказался в объятьях Игоря, который прижимал его ближе к себе. Стало очень тепло, Конченкову не хватало именно этого. Но он сначала пытался вырваться из объятий, потом сдался и терпел боль, медленно обняв друга. Руки продолжали дрожать, а после и всё тело. Не от холода, а скорее от переизбытка чувств, страха и боли. Он жмурится, утыкается в грудь друга и успокаивается. Он чувствует каждое прикосновение, потому что каждое наносит боль по-своему.
Конченков уже сам прижимался к сильному телу, как маленький ребёнок, которого обидели, и теперь он жалуется маме. Парень перестал дрожать, но дыхание сбилось, участилось. Сутенер чувствовал, как его аккуратно поднимают на руки. Всё тело резко заболело, но сил не было сопротивляться. Да и зачем? Ну, Игорь всё равно упёртый и не отпустит его, так зачем тратить свои нервы?
Стас уже не мог двигаться. Тело будто стало таким тяжелым, что двигать руками или ногами было невыносимо. И теперь он мог лишь послушно прижиматься к другу.
Худощавый прикрыл глаза, крепче обнимая Лаврова. Он был готов так уснуть, но нет. Оказавшись посередине кровати, тот быстро осмотрелся и понял, где находится. Пимп вздрогнул, заметив над собой Игоря. Карие глаза преследовали парня, следя за каждым его действием. Он молчал. А что говорить? Да и как? Стас начнёт заикаться и краснеть из-за этой ситуации.
Взгляд поменялся. Стал более спокойный. Он вытирал рукавом толстовки кровь, которая шла изо рта, но взгляд не отводил и продолжал смотреть в эти голубые глаза.
Конченков, почувствовав руку Игоря на животе, тихо зашипел и удивился, когда тот сел на его ноги. Хотел бы он спросить, что тот делает, но боялся заикнуться.
Стас послушно лежал, но прикрыл рукой рот, чувствуя тёплые и такие аккуратные руки. Он сдерживал тихие стоны, иногда чуть выгибаясь от щекотки. Но не понимал, зачем Игорь это делает. Было приятно, на этот раз не жгло, как не удивительно, ну или же Стас больше не чувствует эту боль.
Глаза закрывались, а Конченков уже засыпал, все ещё чувствуя Лаврова на себе. И Стас уснул. Он даже не почувствовал и не заметил, что его укрыли.
Тихо и мирно сопя, Конченков проспал несколько часов, а проснулся из-за Шанель, которая села на его лицо и не давала нормально дышать. Вздрагивая, Пимп медленно поднимает с лица кошку и пару раз чихает.
— Ты офигела, дамочка? — тихо шепчет он и осматривается, вспоминая, что произошло недавно.
На подбородке засохла кровь, как и на толстовке, которая была испачкана собственной же кровью. Медленно поднимаясь с кровати, Стас застилает её и идёт к выходу. Сначала Конченков идёт в ванную, чтобы принять душ и собраться с мыслями.
Стоя перед зеркалом, Сутенер посмотрел на себя. Всё та же засохшая кровь, всё тот же бездарный и никчёмный, всё то же ебало, которое уже в последние полгода почти не показывает никаких эмоций. Он вздыхает, осознавая всю плачевную ситуацию.
Снимая с себя толстовку, Конченков присмотрелся к телу. На животе вырос маленький цветок. Только уже не синий, а красный. Чуть приподняв брови, тот оторвал с тела цветок и осмотрел его. Форма лепестков та же, да и сам цветок тот же, только красный.
Положив цветок на раковину, парень дальше разделся и уже через минуту стоял под струёй горячей воды. Он обдумывал дальнейшие действия: рассказать Игорю о том, что он его родственная душа? Если да, то какова будет реакция? И какие будут последствия? Если нет, то сколько он будет это скрывать?
Стас смотрит куда-то в стену, безысходно потирая руками лицо.
Потом Конченков кидает толстовку в стиральную машину, надевает штаны и без верхней одежды выходит из ванной комнаты, направляясь к себе, дабы найти какую-нибудь толстовку, совсем забывая о том особенном и маленьком цветке на раковине.
Дверь комнаты открыта. Он же её закрывал. Наверное… Заходя внутрь, он видит, что банка открыта, а несколько цветков лежат на полу. Сердце начинает быстро биться, Стас медленно подходит к банке и суёт руку внутрь, не чувствуя там письма, написанного для Игоря.
Он в прямом смысле бежит на кухню и врывается туда, видя там самого Лаврова, а перед ним и само письмо.
Конченков подходит и хватает листок бумаги, сжимая его в руке.
— Ёбанный Лавров! Кто тебя просил лезть туда, куда не надо, а?! Что тебе это дало?! Не мог сидеть на жопе ровно, а не лезть во всю эту хуйню?! — кричит Стас на Игоря. На самом деле не от злости, хотя от неё тоже. Он испытывал страх и ужасный стыд. Голос немного дрожал, и парень заикнулся пару раз.
— Я еду к себе домой! Звони родителям, мне похуй, ясно тебе?!
Конченков снова чувствует кровь во рту и снова кашляет, давясь ею. Но быстро приходит в себя и снова грозно смотрит на Лаврова.
Пимп вылетает из кухни, берет из комнаты чемодан, хватает в руки Шанель и подходит к двери, чтобы выйти, но ключей не видит.
— Сука, Игорь, отдай ключи, блять! — Шанель прижимается к хозяину и прячет свою мордашку.
«Привет, Игорь.
Если ты это читаешь, значит, я уже мертв. Удивительно, ведь я никогда бы не подумал, что умру из-за цветения и невзаимной любви. Помнишь, мы когда-то смеялись, думали, что это чушь, и поклялись, что никто из нас не столкнётся с этим. Мне жаль, но, кажется, я нарушил клятву :). Цветение — звучит так глупо, правда? Всё это звучит глупо.
Помнишь, я избегал тебя? Отстранялся, шипел, посылал на хуй, игнорил, не отвечал на звонки и дверь не открывал… Прости. Мне было больно, очень. Любое прикосновение жгло тело; любое слово, адресованное тебе, делало больно; любой взгляд делал мне больно. Мне было плохо, очень, прости. Я не хотел этого. Честно. Ты очень хороший друг, я тебя сильно ценю, то есть ценил.
Моя родственная душа — ты. Хах… забавно, да? Я гей, а ты гомофоб. Я бы мог разлюбить тебя, но не получилось. Я пытался, но нет. Сначала я не подавал виду, думал, что бред, пройдёт. Но с каждым днём становилось хуже. Я не хотел портить нашу дружбу, поэтому сначала притворялся, что всё хорошо, но потом… Мне становилось больно даже находиться рядом. Поэтому я решил, что лучше пусть будет так…
Последняя и очень важная просьба: не оставь Шанель на улице и забудь обо мне, будто меня и не было в твоей жизни :).
Ещё раз прости, я испортил нашу дружбу.
— Стас.»
