Цветочные два

Со всей своей злостью она дёргает рубашку, оголяя его плечо и впивается в него — кожа тёплая и солёная, — Перона отпускает прежде, чем та порвется под её зубами. Забрасывает руки ему за спину, опираясь на него всем телом — Михоук сильный, он может держать её вообще без усилий, им не нужны стены. Он прижимает её ещё ближе, подхватывает — огромный и твердый, как скала Перона стонет. Михоук тихо смеётся и меняет ритм. — Эй... — пытается возмутиться Перона, но он игнорирует её. — Мне нравилась эта рубашка. Упрямый чурбан. — И с ней всё в порядке. Она поднимает себя с твердого плеча и берёт его лицо в руки — слишком близко, непривычно, — смотрит в почти чёрные глаза. Зрачки такие огромные, что радужка — тонкий жёлтый ободок. Михоук замедляется, начинает трогать её, удерживая теперь только одной рукой. Прикосновения обжигают сквозь ткань платья. И она гладит его щеку, чуть колючую бороду, прижимает пальцы к губам. Михоук ловит их зубами, языком, сжимает её, и Перона охает. Каждой клеткой плывущего тела она чувствует, как он двигается, замедляясь, застывает, прячет свое вечно сердитое и сосредоточенное лицо на её плече. Дверь открывается. — Твою! — вскрикивает Зоро и отворачивается. — Вы опять! Это отвратительно, дойдите до своих комнат хоть раз. — Ничего мы не опять, — отрезает Перона и стукает Михоука по плечу, на котором понемногу начинает наливаться синяк. Михоук опускает её, и она одёргивает юбки, поправляет сбитую шнуровку корсета. Он молча отворачивается и отходит, снимает рубашку и вытирается ею, бросает мятый белый ком на пол. Пероне нужно к себе, между ног мокро, и нет рубашки для неё. Проходя мимо Зоро, всем своим видом выражающего неодобрение, она говорит: — Мы ничего не делаем. — Угу, — недовольно бурчит он, и, смягчаясь, делает лицо попроще. — Будь осторожна. Перона поднимает бровь и проводит указательным пальцем по бугристому шраму, пересекающему его лицо. — Кто бы другой это советовал. — На мне заживает, — Зоро пожимает плечами. Она рассеянно кивает, думая о том, что на Михоуке нет шрамов — его кожа гладкая и ровная. И обещает вслух для себя, уж точно не для Зоро: — Это больше не повторится. *** Конечно же, всё повторяется. Пероне скучно, а Михоук очень хорош. Он ничего не требует и позволяет пользоваться собою, пока может пользоваться ей в ответ. Это ничего. Они почти не разговаривают, сплетаясь на затхлых простынях пустых гостевых комнат, вплавляясь друг в друга, и не могут остановиться. Точнее — Перона не может, будто её тело само решает. Нужда иссушающа. Что думает Михоук, как всегда непонятно, — с каждым днем он становится всё более мрачным, часто пропадает у себя, перестаёт говорить и с Зоро, а когда говорит, его голос звучит хрипло и простуженно, ещё немного — и исчезнет за ненадобностью вообще. Перона думает, что это всё хороший способ показать, насколько он ждёт их отъезда из своего мрачного и сырого рая. Несмотря ни на что. *** — Не туда, — во второй раз повторяет Перона, и Зоро, тихо ругаясь, разворачивает парус. Они уезжают. Зоро навстречу своим отвратительным накамам, бессмысленным приключениям, Новому Миру и возвращению обратно. Перона возвращаться не собирается — Михоук, может, порадуется, что хоть от неё избавился окончательно — ей некуда стремиться, у неё ничего нет, и кажется, что она бежит, — глупое ощущение поднимается по телу и оседает в желудке тяжёлым комом. — И ничего такого, — Перона шепчет игрушечному мишке, скидывает туфли и забирается в кресло с ногами. Плавучий гроб мягко качается на волнах — когда она сказала, что им нужен его корабль, Михоук молча прикрыл глаза, соглашаясь, и всё было решено. — Такие жертвы, мой милый, ты представь, — жалуется Перона мишке и целует его в мягкий лоб. — Единственный корабль отдал, лишь бы убрались. Курайгана расплывается, и Перона аккуратно вытирает слезы костяшками пальцев — все её новые вещи остались на острове — платья, шляпки, кружевные носовые платки, своя комната, в которую никто не заходил, и комната Михоука, в которую не зашла она. По тёмному берегу движется белое размытое пятно — и останавливается над водой. Внутри своей головы Перона чётко видит Михоука в расстегнутой рубашке и с руками в карманах штанов, прибой, разбивающийся у его ног. Она ступает босыми ногами по палубе и поднимает руку, прощаясь с ним. Кажется, что он машет в ответ. *** Она открывает глаза и видит темноту. Сердце колотится о ребра, вырываясь наружу, и она прижимает руку к груди, удерживая его на месте. Перона перегибается через поручни кресла и судорожно кашляет, пытаясь вытолкнуть из легких пустоту. Спящий Зоро у её ног сопит, переворачивается на другой бок, и в голове проясняется — они на корабле, они плывут, завтра будут на Сабаоди. Перона сверяется с Этернал Посом и, успокаиваясь, устраиваясь поудобнее, заворачивается в тяжёлое кимоно, как только придурок засыпает в таком холоде без него. Внутри болит. *** На Сабаоди весело — тело надёжно спрятано, и Перона развлекается, издеваясь над уродами из Дозора. Прощаться с Зоро немного грустно, она уже привыкла к его зелёной башке и вечному идиотизму, но он ухмыляется и бросает: — Увидимся. — Мечтай, придурок, — фыркает Перона. Они заботились друг о друге два года, конечно они ещё увидятся. Когда Перона возвращается к себе, её накрывает паника — кто-то был на корабле, кто-то трогал её — тело нелепо валяется на палубе. Она влетает внутрь и пытается понять, что произошло. Болят руки — ногти изломаны, а на дереве рядом — глубокие полосы, которых раньше не было. Будто Перона царапала палубу изо всех сил, царапала и плакала — щёки мокрые. Она находит гостиницу потише и поприличнее — ещё одно напоминание о Михоуке — его лодка, все его компасы, что она захотела, столько его денег, сколько она смогла унести, — и решает подумать обо всём на следующий день. Какао с шоколадным печеньем и двенадцатичасовой сон — вот что ей нужно на самом деле. Просыпается она от кашля — её выворачивает наизнанку, и она впивается остатками ногтей в горло, пытаясь разодрать его, пытаясь вдохнуть. Рот наполняется вязкой тяжёлой кровью, и Перона сплёвывает её, кашляет, кашляет, кашляет и выплёвывает ещё больше. Отдышавшись, дрожащими руками она со второй попытки зажигает свечу и чуть не роняет её. На белоснежных простынях среди расползающихся кровавых пятен лежат цветочные лепестки. Перона тянет руку и прикасается к одному из них. На пальцах остаётся кровь. Боль накатывает снова, в этот раз требовательнее и быстрее, словно по проторенной дорожке, и она бежит в ванную, склоняется над раковиной и выкашливает из себя ещё больше крови и лепестков. Намного, намного больше лепестков. Промытые под тёплой водой они оказываются васильковыми, с тонкими, почти незаметными розоватыми прожилками, Перона аккуратно разглаживает их и собирает, складывает, тычинки и пестики, лепесток к лепестку. Цветок прекрасен. — Только не со мной, пожалуйста, — Перона просит медвежонка. — Только не со мной. Она не верит, просто не верит. Почему именно с ней. Когда она успела. Это был Зоро, а она не заметила? Или это просто временно, отголосок кого-то больного, прошедшего рядом и коснувшегося плечом. Заснуть не получается, Перона уничтожает цветок и сдёргивает окровавленные простыни — лучше выбросить их подальше от гостиницы, — а после сидит в темноте, размышляя над планом. *** Парик неудобный, кажется, что один резкий поворот головы — и розовая волна её волос вырвется на волю. Перона хочет и боится этого одновременно — она одна и скорее всего она больна, ей нужно стать тише и незаметнее, но всё восстает против этой мысли — она не привыкла быть тихой и вежливой. Ей это не нравится. — Немного поболит, — сально улыбается пародия на доктора, поднося шприц к её вене. — Лучше не смотрите. Она послушно отворачивается, из роли выпадать не стоит, дочь пекаря из 78-й зоны наверняка должна быть привычной к приказывающим и настойчиво советующим мужчинам. В сертифицированую клинику Перона идти не рискует — Мория как-то говорил, что все они отчитываются Дозору и передают все результаты в собираемую правительством общую базу. Так что она находит каких-то сволочей и притворяется глупой коровой, которая трясётся от страха и не знает, что делать. Последнее даже немного правда. — Ну вот, — говорит доктор. — Сейчас посмотрим. Он расставляет на грязном столе реактивы и пробирки, взвешивает и добавляет, смешивает их с её кровью. Нагревает над небольшой газовой горелкой и всматривается в медленное изменение цвета — за стеклом расцветает васильковое поле. — Это вирус? — обречённо спрашивает Перона. — Нет, — доктор качает головой. — Никогда вживую еще не видел, но вы — настоящая редкость. Двое охранников у двери вскидываются и медленно подходят ближе, зажимая Перону со всех сторон. — То есть блокаторы не помогут? — Перона продолжает задавать вопросы, уже зная ответы. — Нет, — докторишка довольно улыбается. — Если бы вы контактировали с носителем гена в активной стадии, то курс инъекций помог бы избавиться от симптомов. Но вы — носитель, и всё намного серьёзнее. Он продолжает говорить, но она не слушает. Носитель. Носитель. Перона — «цветочные два», она среди тех двух процентов людей, лёгкие которые начинают цвести, когда они влюблены. Цвести и прорастать корнями, стеблями и листьями без взаимности. Пока растения не станет больше, чем человека. И все это — она. — Повтори, — оставляя бессмысленную вежливость, командует Перона. Доктор смотрит с удивлением, но послушно повторяет ещё раз. — Без ответной любви вы изменитесь во всём, станет буквально другим человеком, — и спрашивает: — Где тот, кто кого вы любите? — Далеко, — отвечает Перона и, боги, она любит Михоука. Он далеко, а она так его любит, что её любовь можно потрогать. Кому ещё могло так повезти. — Он же не... — начинает говорить доктор, но она перебивает его. — Конечно, нет, — Михоук, кашляющий цветочными лепестками, — это попросту смешно. — Хорошо, вы ведь знаете, что «цветочные два» должны быть осторожны, второй носитель рядом только подстёгивает вирус. Но в любом случае, раз он далеко, — улыбка становится ещё более мерзкой, чем раньше, и докторишка кивает охране. — Держите. Первого дуболома Перона бьёт затылком по лицу — ей так нужно ударить кого-то, сделать больно, разорвать на части, уничтожить. Второго встречают её милые призраки, и он падает на пол нелепой страдающей кучей. — Что... — докторишка открывает рот, но призрак проходит сквозь и он бормочет, бледнея: — Лучше бы я умер. — Однозначно, — соглашается Перона и выливает остатки своей крови в раковину, моет пробирку и, подумав, разбивает её об стену — просто ради удовольствия. И громит лабораторию. — Где сейф? — Не знаю, — врёт докторишка, и Перона спускает на него ещё больше призраков. — Хватит, хватит, пожалуйста, левый угол, за комодом, я больше не могу, мне нужно умереть, я должен... В сейфе лежат деньги — Перона забирает их просто из принципа, — и три ампулы блокатора — мало, очень мало, но уже хоть что-то. В дальнем углу, небрежно накрытая тканью — стопка рабских ошейников. — Да, лучше бы вам всем умереть, — она сворачивает из тряпки узел и забирает ошейники — работорговцы всегда найдут ещё, но оставить их тут она не может — в конце концов, один из них должен был украсить её шею. Она же «цветочные два», дороже и реже самой красивой русалки — роскошный живой куст, соки внутри которого — кровь. Богатые извращенцы многое заплатят, чтобы посадить таких, как она, в свою оранжерею, разлучить с теми, к кому они тянутся и для кого цветут. Обрезать лишние стебли и хвастаться всегда модным приобретением. Таких, как она. Красивых и драматичных — всё, как она любит. Рождённых редкими и драгоценными. Перона думает, что сможет с этим смириться, если выживет — ведь по сравнению, принять себя такой будет намного легче. Она наступает каблуком на руку докторишке — пальцы дробятся с приятным сердцу хрустом, — и бьёт его ногой по лицу, чтобы сначала занялся собой, а уже потом — погоней. Логичнее было бы их всех убить, но она просто не может — раньше для этого были слуги, а потом — Зоро и Михоук. Михоук. Перона кашляет и сплёвывает в ладонь вот-вот готовый раскрыться бутон. С Сабаоди нужно сматываться, да побыстрее. *** Она направляет плавучий гроб к Триллер Барку в надежде на то, что Мория скрывается там, а если не Мория, то может хоть кто-то, и если совсем никого — то в заначках Хогбака может быть что-то подходящее ей — последний блокатор Перона колет себе, ступая на остров, и надолго его действия не хватит. Вокруг — мёртвая тишина. — Мёртвая тишина, — вслух повторяет она и смеётся. — Надо же, мёртвая тишина. Когда Триллер Барк жил — вот тогда он был такой тишиной — полной живых мёртвых, а сейчас он пустой и одинокий. Заначки Хогбака пусты, видимо, кто-то добрался до них раньше, зато она находит Кумаси — его пустая недвижимая оболочка такая милая, что она ненадолго забывает обо всем и тискает его, обнимает, рассказывает обо всём произошедшем за два года. Когда речь заходит о Михоуке, остатки блокатора в крови поглощает боль, и она задыхается, выворачивает себя цветами и листьями. И даже ночью они с нею — ей снится Михоук и огромный темный сад, влажный воздух, в котором ей хочется раскрыться быстрее, выпустить лианы и обвить его, удержать навсегда. На третий день призраки, патрулирующие окрестности, замечают корабль — в первой же проверенной каюте баюкает сломанную руку докторишка. Перона не удерживается и снова напускает призраков на него — пусть поползает лишний раз. Они всё равно как-то знают, что она рядом. Перона перебирает деньги, но на них ничего, а вот ко дну коробки с блокатором приклеен кусок вивр-карты. — Надеюсь, для неё тебе ноготь вырвали, — шипит Перона, представляя, как впивается ногтями и лианами в плоть неизвестного донора. Триллер Барк пуст, но всё ещё опасен — она может встретить гостей так великодушно, что они остануться тут навсегда. Но он был её домом так долго, тут её комната, старые игрушки, пустые тела верных слуг, столько воспоминаний — Перона не хочет, чтобы по её прежней земле ходили работорговцы. И она снова бежит. *** Когда-то корабль был деревом. Даже спустя годы Перона чувствует отголоски жизни в его старых досках, а корабль — чувствует её. И послушно правит к Курайгане. Перона очень надеется на это, у неё нет сил проверять курс и следить за парусами — она может лишь прижиматься всё ближе и ближе к палубе, втискиваться в неё, пытаясь зацепиться за что-то настоящее. Она задыхается и кашляет, не переставая, горло забивают растущие изнутри лианы — и она вырывает их из себя, кажется, с кусками легких, запутавшихся в корнях. Кровь теперь течёт и из носа, её так много и она всё не заканчивается — Перона собирает её в ладони, рассматривает пристально — ведь кровь удивительная, она знает, когда ты любишь и любят ли тебя в ответ. Ей становится лучше, когда на горизонте проступают очертания Курайганы. Перона сходит на берег и идёт к замку — не обращая внимания ни на что, думая о том, что ей лишь бы дойти. Шаг за шагом. Лишь бы дойти. По лестнице она взбегает — внутри кипит дурная, радостная сила, и Перона начинает сдирать с себя грязное, окровавленное платье еще в коридоре, она хочет смыть с себя последние дни как можно быстрее и увидеть Михоука. Но ванна — сначала. *** — Знал, что это, — Михоук лежит на диване в гостинной, со шляпой надвинутой на лицо. Он, как всегда, неприветлив и странно помят — белоснежная рубашка далеко не белоснежная, а у дивана — батарея пустых винных бутылок. Перона думает, что он самый потрясающий человек в мире — от одного взгляда на него боль внутри отступает. — Ты спишь на диване. — Мой замок. Перона изо всех сил ищет нужные слова, но получается насквозь фальшиво и просто ужасно, она же не может сказать: «Прикоснись ко мне сейчас, как раньше, и, может, я буду дышать. Мне всё равно, чего ты хочешь — я хочу тебя, хочу пробраться внутрь твоих костей, прорасти под твоей кожей. Хочу, чтобы ты меня любил». Как раньше — ничего не получится. Михоук садится, растирает лицо ладонями и смотрит на неё. Тяжело, будто с трудом, поднимается и подходит ближе. И смотрит, не мигая. — Что это? — хрипло спрашивает он и протягивает руку, доставая из её косы лепесток. Маленького затаившегося предателя. — Не знаю, — Перона пожимает плечами, она и вправду не знает, ботаника не её конёк. — Клемантис, — говорит Михоук, рассматривая лепесток, на его лице — странное выражение, будто он держит что-то невероятно прекрасное и драгоценное и не может в это поверить. — И зачем было спрашивать, раз знаешь. — Хорошо сочетается с розами. Перона делает вид, что это не её, что она понятия не имеет, как лепесток клемантиса — какое странное название — оказался в её волосах, но взгляд Михоука прожигает. — «Цветочные два». Она кивает и отворачивается. Тогда Михоук берет её за руку и ведёт за собой. Перед его комнатой Перона вырывает ладонь из нежных пальцев. — И что будет? Надеюсь, ты не думаешь, что если, возможно, я в тебя влюблена, заметь — я говорю, что возможно... — Помолчи немного, — не дает ей договорить Михоук и распахивает дверь. Перона смотрит внутрь и начинает дрожать. Вся комната — это лепестки. Они покрывают пол полностью — сухие и еще только засыхающие, свежие, будто только сорванные, белые и уже не совсем, а жухлые и поникшие, желтеющие. Перона ступает по цветочному ковру, с каждым шагом проваливаясь всё глубже и сильнее. — Розы, — она в это не верит, просто не верит. — Так банально. — Как есть. На огромной кровати лепестков больше, чем во всей остальной комнате — Перона набирает их в горсть и подносит к лицу. На белой цветочной плоти россыпь подсохших кровавых пятен. — Сколько ты это все собирал? — Долго, — коротко отвечает Михоук и кладет её лепесток поверх своих. — Тебе нравится? — Ты больной. Ты совершенно больной, — говорит Перона. — Да, конечно, мне нравится. Она садится на кровать, в цветочную гору, и лепестки заползают к ней на колени. — Два из трех человек на острове. Таких совпадений просто не бывает. — «Цветочные два», — Михоук опускается перед ней на колени. — Раз, — он прижимает её руку к своей груди прямо напротив сердца. — И два, — указывает на неё. — Судьба. — Судьба, — завороженно повторяет Перона. Сердце Михоука стучит под её ладонью. — Если мы оба такие, это не пройдёт? — Нет, — он качает головой. — И что будет? Ты знаешь? — Мы станем другими, — просто отвечает Михоук и целует её запястье. Перона откидывается на кровать, утопает в цветочном море, и тут же Михоук ныряет в его глубины за ней, накрывает её собою, укутывает своим горячим телом, своими розами. *** — Корабль приближается, — шепчет Перона в горячую кожу Михоука и целует его в солнечное сплетение перед тем, как встать с кровати. — С кем-то что-то не поделила? — невнятно спрашивает Михоук, не отрывая лицо от подушки. — Ага, — покладисто соглашается Перона, — себя с работорговцами. Ответ действует как надо, Михоук просыпается окончательно и напрягается, прячет свои цветы, обрастая шипами. Встает за её спиной — сильный и опасный. Перона смотрит в зеркало на их отражение, и в легких собирается тёплый влажный ком, поднимается вверх, она раскрывает рот и выпускает наружу лиану с набухшим бутоном. Который раскрывается в её губах. И это совсем не больно. Михоук разворачивает её и наклоняется для поцелуя — сминает цветок, и Перона выдыхает, расслабляясь в его руках, отпускает лиану прорастать в его легкие. Роза расползается от рук Михоука по её телу, ласкает голую кожу шипами. — Идём? — спрашивает она. — Идем, — кивает Михоук. — Мне ещё нужно захватить меч. И ради всех богов, оденься. *** Разлука иссущающа и каждый раз всё тяжелее. Они сплетаются лианами и стеблями, врастают друг в друга всё глубже. Михоук цветёт внутри её тела. Её листья прячутся под его кожей. Остров покрывается их побегами. Кровавый сок бежит по венам. Сезон цветения не закончится никогда.