Вёсны

- А Возрожденный дважды взращен, и дважды родители любили его, и у него два воспоминания о радости пробуждения и постижения мира живущих и великолепия Арды. Их жизнь потому подобна году, у которого две весны, и хотя безвременный мороз следует за первой, вторая весна и лето после него прекрасней и благословенней. (с) Законы и обычаи эльдар.

Комнаты в доме Индис были пусты. Пуста западная спальня, пуста восточная. Не было занавесок на северных окнах в пустой гостиной, редко горел огонь в столовой, потому что хозяйке не было уютно там одной. Тихие углы перешёптывались, тишина дышала ночами, а тысячи глаз заглядывали Индис в душу – туда, где она предположительно была. Это был большой дом, замечательный дом, в котором когда-то было славно гостить всей семьёй, но сначала мир лишил её семьи, а затем сама Индис оборвала все связи. И поняла это слишком поздно. Десять лет назад старшая дочь, разумная её Финдис, надела брюки, завязала волосы вместо плетения в красивый хвост и сказала ей так: - Жизнь вернулась в нашу семью – даже Айканаро покинул Мандос, хоть поёт о печали и не исцелился от боли. Пора и мне вернуться к жизни. Детей себе хочу, мужа себе хочу – жить хочу. И тебе того желаю, матушка. И ушла, поцеловав на прощание. Финдис была её опорой целые эпохи. Хорошая мать отпустила бы её давным-давно. Впрочем, хорошей матерью Индис себя не считала. Дети к ней редко приходили – как к плохой, и поделом ей. Инголдо в золотом доспехе, в сияющей короне незаметно стал ей чужим королём, а не родным близким сыном. Как только нога его брата ступила на льды Хелкараксэ, поток его дел не иссякал, поток чужих горестей, что он решал – не истончался, и Индис упустила момент, когда самый мягкий её ребёнок оказался во главе армии в Войне Гнева и возвратился потом с боевыми флагами, в крови орочьей, под знаменами валар. Как-то явился он в её тихий дом солнечным вихрем в окружении незнакомых эльфов и заявил, что это его правнуки. Двое юношей, как капли воды похожих, болтали на синдарине и вежливо кланялись ей. Чужие юноши – вовсе не родичи ей. С того дня прошло много столетий. Иримэ уехала далеко, возводила город на севере Амана, смотрела в глаза своим снежным страхам. Никто не ведал в ней дух нолдо в молодые годы, так что поначалу никто не понял, куда пропала нежная дева дома Финвэ. Говорят, покинула она Нолофинвэ, так и не открыв себя – говорят, прожила долгую жизнь далеко, на востоке, и стала не королевой, но бродила по туманным тропам совсем одна и учила целительству светлого Валинора каждого, кто её о том просил. Счастлива была Иримэ в Серых землях. Не путём Мандоса, но на кораблях вернулась её малышка Иримэ, под руку с Арьо в крови орков заявилась к ней на порог. Иримэ и сама теперь – как чужая. Вроде с людьми жила, смерти через боль выучилась и мёртвых отпускать от себя… Индис – не научилась. А давно пора. Нолофинвэ заезжал к ней чаще всех. Не отзывавшийся на материнское имя, не отзывавшийся на отцовское; он заезжал с роднёй нынешней, роднёй прошлой и на краткие дни дом Индис начинал дышать. Переродился он в лесах Оромэ, лесная эльфийка Средиземья выкормила возрождённого заново, и десятилетиями не ведала вторая матушка его, кого растит, ведь не было рядом эльдар, знавших его, чтобы узнать в нём кровь дома Финвэ. Глаза Аракано сияли теплым светом, когда рассказывал он, как рос во второй раз – и детство было совсем иным, босиком по листьям, в доме под лесными кронами, с луком охотничьим… Весна Финголфина ещё не закончилась. Мудрым он не стал – но цвёл на её глазах и смеялся открыто, как никогда в королевской семье. Доля нолдор принесла ему столько горя; не готов он был расстаться с долей авари, не мудрой, но свободной. О праве на трон нолдорана при нём даже не заикались. Его новую мать звали Фэриэль и иногда они обсуждали, как кошмарно у Ноло – у её Ноло – резались зубы, когда он был маленьким. И во второй раз поднималась температура, и бегали его родственники за целителем… Сдружиться им не удалось. Индис – ревнивая эгоистка. Индис – порочное существо и портить второе цветение сыну не могла; сама гнала прочь. Финголфин наведывался раз в несколько месяцев. Фаниэль провела годы в свите Ниэнны: потеряв отца, потеряв брата, потеряв сестру.* Скорбь облагородила её, одела в серые одежды – а затем унесла её печаль за пределы Арды. Оправилась она даже раньше Арьо, и долго-долго дружила с одинокой Нерданелью. Гуляли они вдвоём, смеялись, и Фаниэль рассказывала невестке сны пророческие. Невесткой – такой Фаниэль считала огненную Нерданель. Племянниками – своими племянниками считала мудрая Фаниэль её детей и пыталась приводить их юных и иных в дом Индис, готовых к миру, готовых считать её роднёй… Но Индис была не готова: про себя, совсем не вслух. Фаниэль это знала – смотрела укоризненно, заведя своих детей уже. - Почему ты не привечаешь своих внуков, матушка? - Но ведь это не мои внуки, дочка. Это Финвэ внуки – дети его сына. И Фаниэль только качала головой и смотрела с сожалением, не напоминая, что есть у детей Феанора уже другие матери, есть другие отцы, и далеко не все они вернулись в дом Нерданель, старый дом Феанора; Майтимо, Карнистир и Умбарто наслаждались жизнью в новых семьях и о проклятье своего первого отца не вспоминали. Последний раз Фаниэль навещала её не одна давным-давно – да и больше сестру, не её. Феанора не существовало, но его призрак всё ещё витал между ними. Финвэ оставался в Мандосе, крепко-накрепко привязанный цепями к сыну, и никогда-никогда не вернётся к ней. А Курво и Морьо всё ещё были на него похожи. А Майтимо – даже на Мириэль, иной призрак чужого прошлого. Только теперь Финвэ стал призраком прошлого. И только Индис не могла о нём позабыть, отравляя жизнь гноем из своих ран всем вокруг. Поэтому её дом был пуст. Поэтому Ингвэ держал её руки долго и качал головой. - Ты холодна, как лёд, - только он знал её тайну. – Отпусти его, Индис! Он не вернётся, ты же знаешь! - Я знаю, - тихо отвечала она и целовала брата в лоб. А потом – быстро прогоняла. Потому что она знала, к какой яркой ненависти может привести такая тоска. Какой хаос искажения вспыхивает огнём Лосгара. В какое мясо может сбить костяшки злой маленький мальчик, проплакавший без мамы всю ночь, ведь вместо его мамочки пришла в дом чужая грубая женщина. Которая так и не смогла его полюбить – и навлекла на всех беды. Это ты виновата, - шептали ей темные углы. Ты отняла у Феанора мать и прокляла всех, - слышала Индис в собственном дыхании. Разлучница, эгоистка, змея, - прошивали её тысячи осуждающих взглядов, но ярче всего в нём был один. Взгляд одного маленького мальчика, злой и заплаканный, которого она так и не утешила. Взгляд Феанора, который на самом деле не был ни в чём виноват… Потому что бурю, что терзала его, породила она – Индис, коварная разрушительница его семьи, злобная мачеха. И только после смерти мужа эльфийка осознала, насколько боль потери может вонзить свои клыки в фэа. А раненый зверь – опасный и агрессивный. Индис сама просто слаба да без когтей от природы. Но вершиной нескончаемого кошмара было то, что она не думала, что, даже понимая это, смогла бы полюбить Феанора. Сына своего мужа от чужой женщины – никогда. Так что она заслужила каждую каплю своих мук. Её эгоизм обрёк на муки весь Белерианд. Индис услышала огни за окном раньше, чем услышала стук в дверь, и всё равно уколола руки иглой; вышивала она плохо, но пыталась раз за разом. Точнее, огонь – свет одинокого фонаря пересёк лужайку перед домом, а кто-то невысокий проскользнул тенью к её дверям. И лишь затем – стук. Тук-тук-тук. - Индис. Тук-тук-тук. - Я знаю, что ты здесь живёшь. Тук-тук… - О! Ты открыла… Перед ней стоял совсем молодой юноша. Тот самый, что прошёл как-то мимо неё, переплетя пальцы с самой талантливой вышивальщицей своего народа и мечтая о будущем с ней, и не обернулся на Индис. Но Индис никогда более не оглядывалась на другого эльда. - Я задержался, - повинился перед ней Финвэ; ему было шестьдесят на вид, семьдесят? – Я к тебе сразу пошёл, никто пока ещё не знает. Эру, этого не может быть. Эру, она не заслужила… - Любимый! О, валар! Как только Финвэ заключил её в объятья, рухнула стена у неё в душе. Волна тепла нахлынула, растопила корку льда, покрывавшую её с ног до головы, и вода полилась слезами. Индис разрыдалась и впервые за эпохи это приносило ей облегчение. На миг стало будто больнее, но то лишь яд уходил из её ран. Финвэ стискивал её крепко-крепко, так же, как они впервые поцеловались. Финвэ всё ещё любил её… Вернулся – к ней! И значит, всё будет хорошо. Всё будет… У Индис бы не хватило слов. - Он меня отпустил, Индис, - шепнул вдруг Финвэ ей на ухо и уткнулся в её волосы. – Мой мальчик меня отпустил, представляешь? Не представляла. Однако в новой жизни о Феаноре Индис вспоминать больше не собиралась. И этот призрак прошлого не будет мучить их семью. В золотые кудри Индис стала вплетать нежные цветы – Финвэ был молод теперь, и рядом с ним она ощутила дыхание своей юности; на свадьбу тоже их вплела, свадьбу вторую за тем же эльфом, счастливую свадьбу. А газовое платье с тонкой вышивкой серебром и золотом взяла она себе сразу же, как только Финвэ сказал, что оно ей к лицу. Но платье стало безнадёжно испорченным, лепестки цветов – увядали, и никому не было до этого дела. Индис болтала ногами, как девочка, чувствовала смущение, как женщина совсем взрослая – не к возрасту ей уже это баловство, но расцветшая заново девушка наслаждалась касанием покрывала к обнажённой коже и тем, что отошедший к умывальнику Финвэ подглядывает за ней через зеркало, хотя только что разделил с ней ложе. И не раз. - Ты снова меня соблазняешь. Кажется, ты хотела передохнуть. - А ты распутник. Это время давно уже кончилось. Финвэ засмеялся. Индис прекрасно понимала, что вопрос брачной ночи встанет перед ними ребром. Финвэ почти сразу стал смотреть на неё с огнём юности, распалённым и буйным. Но вот откуда нашлись в ней силы на отклик – загадка… Видно, благоволили их союзу теперь валар; ведь и вправду их поздравляли искренней, чем в прошлый раз. Преграды между ними больше не были. Имя этой преграды в их доме стало под запретом. Руки Финвэ мягким теплом окутали её пояс и спину. Он растянулся рядом и смотрел на неё влюблённо и наконец-то принадлежал всецело ей. - Моё тело не знает, что оно переродилось, - он прижался и поцеловал в плечо. – Оно думает, что только родилось и может ещё зачинать детей. - Неужто мало тебе потомков, приезжают по двадцать эльда за раз? - Может и мало! – засмеялся Финвэ. Но печальные нотки Индис всё же уловила. Детей у Финвэ было достаточно, внуков и правнуков и того больше. Но на одного сына меньше, чем ему необходимо. Зато у Индис всё было прекрасно. Дом был полон гостями и шумом. Дети приезжали часто – в дом без горестей, живой дом. Западная спальня стала гостевой для её сыновей, если те приезжали не одновременно. Восточная – девичьей светлицей. А Финвэ полюбил треск поленьев в очаге: он сам разжигал огонь, все сдвигали кресла поближе, и сердце её дома наконец-то билось. Инголдо наконец-то перезнакомил с выводком новых родственников от Артанис; в Средиземье обжилась она хорошо, мужем и своими уже внуками обзавелась. Элронд Полуэльф посетил её дом впервые с матерью, а затем Майтимо сгрёб его в охапку и оказалось, что он нолдо больше, чем показывал. Финголфин был с отцом почти ровесником – и оба смеялись над венцом нолдорана, который оба не собирались забирать у Арьо. Они занимали втроём пустой диван в её гостиной – делая его уже не таким пустым – зажимали Арафинвэ посерединке и расспрашивали его об ужасах правления; и пытку ту Инголдо сносил с достоинством, не вспоминая о тяге и горестях. С дочерьми мирилась Индис куда дольше. Фаниэль была мудра, но недоверчиво относилась к её радости. Финдис только расправила крылья и не желала сложить их у родительского порога. Да потом обжегшись о боль любви, которой до того не знала, Финдис рыдала одна на скамейке и хотела вернуться к мёртвому существованию. Её неудавшемуся жениху Финвэ объяснил, что нельзя шутить с принцессами благородными, и разбил лицо. И уж тогда стало не до ссор. А Индис увидела, что Феанор горел не в мать свою огненным духом. Поняла наконец-то Индис, за что любила буйного Куруфинвэ Нерданель. Вдова тоже стала её частым-частым гостем. - Любимый. Он вздрогнул. - Я задумался. Он прижался к её ладони. - Финвэ. Она погладила. - Есть у меня новость для тебя. Она трепетала всем телом от того, что собиралась сказать. Потому что заходила на днях к ней Иримэ и поздравила с благословением поздним. А когда не поняла её Индис – засмеялась радостным ручейком и вся покраснела. Спустя несколько дней Индис уже тоже всё поняла. Это будет её испытанием. Её очищением. Пускай не сможет вернуть она Финвэ Феанора, но сможет осуществить иное его желание. И обратится взгляд Финвэ к дому, и не будет больше разворачиваться в Мандос. - Несколько дней я уже ношу для тебя дитя, - Финвэ бросился к ней, чтобы поцеловать, но Индис остановила его. – Но если это мальчик, только попробуй наречь ещё одним «финвэ». Индис бы хотела сохранить это подольше втайне. Быть может, и вовсе выносить и родить в тишине, лишь в кругу самых близких… Но она так долго была эгоистичной. Ей хотелось отдать своему мужу этот дар – и право делиться даром этим. Спустя сутки весь Тирион уже знал о радостной новости. Спустя двое – долетела она до Круга Валар, что знала Индис, так как распустилась не в срок яблоня в её саду. Индис обожала цвет яблок каждую свою беременность, особенно, когда носила девочек. А будь в её чреве девочка, растить её будет проще. Поздравления она принимала тихо и мягко. Но одно испугало её так, что после она не спала всю ночь. - Родится дитя в срок, королева. Будет здоровым и любить тебя крепко, Индис. Голос Намо окутывал туманами далёкой скорбной осени, что покинула её жизнь с приходом Финвэ. Полузакрытое лицо – владыка душ не любил свет Анара – скрывало все его эмоции, но глаза чему-то смеялись. Или казалось ей так от преломленья света? Намо никогда с ней не заговаривал. Случилось так, что не находилось повода молить его о чём-то – потому что у Индис хватало ума понимать, что никак она не повлияет на его решения. Но он пустил к ней мужа. Не могла она показать, что хоть сколько-то ей неуютно рядом с ним. - Благодарю вас, Владыка Намо. Вдвойне благодарю – что вернули мне того, кто люб мне… - О, что ты – не заслуга это моя. А тяжесть твоя – не заслуга твоя. - То Финвэ, - отстранённо. - Всё Финвэ! – как что-то очевидное. - Ведь не всякий дух способен зажечь угасшее. - Не всякий возрождённый возжелает вновь иметь детей. Он засмеялся – жутко. Он смотрел на неё, сквозь кожу её, сквозь плоть её, прямо в алое, бьющееся, новое в ней – о, за что Намо мучил её. - Старую душу вернёшь ты из Мандоса. Новых уже не рождается у эльдар в Арде. - Уж лучше б родила я новую, - вдруг разозлилась Индис. – А если желаете кого-то вернуть – то вернули бы Финвэ Феанора! А Намо в ответ не разозлился и не приказал ей умолкнуть. Могучая стихия лишь снова посмеялась над ней. Всю ночь эльфийка не спала, дивясь своей дерзости, боясь гнева валар, гнева судьбы… Но кара так не обрушилась на неё – и она успокоилась. Через десять месяцев зазвонили колокола в Тирионе и Валимаре – приказал Арьо да приказал Ингвэ. А сына славненького, забравшего у неё столько сил, крохотного и сразу прильнувшего к ней разрешила расплакавшаяся Индис называть тоже Финвэ. Никому не показывала б дитя Индис, так как ревнивой не стала – была всегда, но Финвэ хотел показать его всему миру – так что родственники приходили группами. Женщины позавидовали ей, второй раз расцветшей, мужчины подивились – ему, новому брату своему, а внуки посмеялись – ведь новый дядя был младше их всех. Только дети Феанора не смеялись; только их малыш совсем не пугался, зажимаясь в руках матери от всей прочей семьи. Не говорила Индис, что боязливость ребёнка была ей в радость до этого: её теплый сын, к ней только жался. Не говорила и теперь, что Феаноровы дети встревожили её. - Похож на Тьелпэ, - всё бубнил Атаринке. - Похож на тебя, - пихнул его Тьелкормо. - А Тьелпэ – на меня, - упрямство Атаринке вторым рождением не стёрлось. - Вы оба похожи на дедушку, хватит, - отмахнулся от них Майтимо, самый разумный ребёнок в этой семье. А Макалауре наигрывал по струнам рядом с ней. Но Куруфинвэ был прав: на отца ребёнок был похож. Волосики чёрные, мягкие, гладкие. Носик прямой, морщил его порой ребёнок забавно. А глазки светлые, ясные, умно-разумные. Не прав был вала Намо – их сын, Финвэ дитя. Не чужая душа, родная. - Да не так уж и похож он, - Умбарто задумался, ребёнку дал пальцы подержать. - Совсем не похож, другой он, не как Финвэ, - добавил Питьо. - О чём вы? – спросила Индис. Холодком повеяло ей из окна. - Глаза не дедушкины, - мрачно сказал Морифинвэ. – Серые и чёрти чьи. - Рожей ребёнка пугаешь, - одёрнул его Майтимо, но ребёнок вовсе не пугался. На зубки режущиеся пробовал перстень на руке Умбарто, льнул щёчкой к его руке; на остальных поглядывал, на спине лёжа, разглядывал – и себя разглядывать давал. Индис поднялась с кресла. Пожалуй, хватит с них с семерых. - Госпожа Индис, - Майтимо подобрался. - Полно тебе, Руссо, полно… - Что, надоели? – брякнул Морьо; братья на ногу ему наступили, втроём. - По сыну соскучилась. - А всё равно на Тьелпэ похож, - гнул дальше Куруфинвэ. – И глаза ваши пресловутые серые – как у Тьелпэ и меня. - Тихо. Маленький Финвэ улыбнулся ей, ручки потянул. Индис поцеловала сына в лоб, но уцепившись за шею отпускать он уже не захотел. С улыбкой прижала его она к себе, теплого… Индис так и не нарекла его материнским именем. Имя матери – имя жизни, а Намо посмеялся и закрыл от Индис его жизнь. Не зрела она его будущего. Лишь в миг рождения ощутила, как не желает дитя с ней расставаться. Майтимо выгнал всех за шкирку; Майтимо старший, даже если теперь – младше. Сам он застыл на пороге; ведь хотел перешагнуть, но ребёнок захныкал. - Он хочет тебя – подержи? - Подержу. Сын обрадовался, Майтимо заворковал. Нельо столько детей перенянчил, что нянчил бы их и дальше – да говорят сердце не деве отдал. - Как думаешь – на отца похож? - Ещё как похож. Только правы близнецы, не глазами. У дедушки синие. А у маленького – серые как сталь. - Не говори о стали. - Тогда как тучи. Как тучи – сказал же. Хотя правду сказал. У Финвэ глаза синие, сапфирами темными. У неё голубые – лепестками весенних васильков. Да и у всех их детей голубые да синие, всех морей оттенки, всеми небесами светятся… Но и серые в их семье были. Серые у Тьелпэ и Атаринке. У Амбарусса, у Тьелко… Но Нерданель и её род зеленоглазые. Лишь Феанор стальной, как закалённый меч. Маленький Финвэ причмокнул губами и заворочался. Майтимо стал баюкать его, но сын не засыпал не на её руках – к маме тянулся и только с мамой быть и хотел. Индис взяла его, чтобы самой успокоиться. Но когда Руссо ушёл, покой к ней не вернулся. Что-то темное витало вдали. А возможно – совсем рядом. Давай, скажи это, эгоистка. Давай, ты же поняла – признай его. Ребёнок уже сыто спал, когда пришёл отец. Индис пыталась согреться о камин, но пламя горело вовсе не в их очаге. - Что-то случилось? - Я просто устала. - Забрать его у тебя… - Нет. Это ничего не изменит. Преданный Финвэ у неё в ногах – тоже. Индис уже всё поняла. Вонзила зубы в щёку, ощущала кровь во рту… - Скажи мне, милый – в кого внуки твои? - Которые? - Сероглазые внуки, весь Первый дом. В твоих мать и отца? В другую родню? Призраки прошлого Индис накинулись на неё, когда она была одна. Каждая ошибка норовила оторвать от неё кровящий кусок свежего мяса. Индис думала о том, как легко проводила с ребёнком всё своё время. О нежности и любви, что так хотела ему подарить. О том, как сын неохотно засыпал в колыбели, к родителям тянулся, плакал, оставаясь один… Другой маленький эльф однажды плакал в одиночестве. Только тогда Индис не бежала его приголубить. Только Финвэ сейчас мог бы её успокоить. Но он не смог. - В Мириэль, родная – как Тьелко волосами, - он сказал это тихо. – Мы ведь не будем говорить о ней сейчас? - Нет, милый. Всё в порядке, милый. Нет, я сама уложу ребёнка, любимый. Сероглазого ребёнка. Не своего ребёнка. Однако Индис отбросила сомнения – пока маленькому её Финвэ, которого всё равно хотелось баловать, не исполнилось год. В год он уже ходил, руку её – старался не выпускать, смотрел на мир глазами серыми, сияющими… Пламенеющими духом внутри – горящими. Кровью бурной Мириэль – возрождёнными. Злую шутку сыграли с ней валар. Смех валы Намо стал сниться Индис в кошмарах. Ровно в год Индис окончательно узнала в родимом сыне Феанора – узнала первой, задолго до родного отца. И пришла в ужас. Восточную спальню Финвэ переделал под детскую; лучи солнца прогревали её утром, переполняли благим светом, и муж считал, что для ребёнка это хорошо. В западную спальню они перенесли супружеское ложе, чтобы сын не бегал к ним каждую ночь в соседнюю дверь - маленький Финвэ капризничал, не хотел спать один без родителей, но приучать его уже было пора. По углам валялись игрушки: от мягких и плюшевых до деревянных лошадок и птиц, - а камин они разжигать перестали; уже как-то маленький тянулся к огню, обжёг обе ладошки, и они час стояли, держа их в холодной воде и целебными травами. А по ночам Индис снились кошмары. В одних она видела себя – высокую тень на стене. Высокая тень на стене знала, что в соседней комнате рыдает осиротевший мальчик, рыдает безутешно, рыдает без матери один, но была бесчувственной тварью – и не подходила к нему… А затем тень разрасталась выше, сверкала огненными провалами глаз и пожирала её и детей её, смеясь Морготовым смехом, горя Лосгарским пламенем. В других она видела Феанора – мечом и кровью, призывами и местью. Убил он её брата, защищавшего друзей в гаванях; и шёл убить её – но с ней становился малым её сыном вдруг, которого качала в колыбели. И когда рубил он напополам, то, ощущая всю боль хроа, думала Индис, что малыш точно напугается крови и смерти вокруг. Что надо его защитить – а она не защитила. Но утром она просыпалась в слезах и криках. Иногда Финвэ был рядом, иногда – нет. Объяснять свои кошмары мужу становилось всё сложнее. Однако он пока верил, что она лишь боится потерять его снова. Индис вздрогнула, когда вонзили в неё свои зубы тени. Она зажала руками рот, чтобы сдержать предсмертный вопль своих снов, но вспомнила, что Финвэ уехал к сыновьям в Тирион и ночует в белокаменном дворце Арафинвэ. Но увидев белые белки глаз перед собой, она всё же вскрикнула. - Мамочка?.. Маленький Финвэ прижимал к себе плюшевого зайца – из светло-зелёного фетра, с длинными ушками, глазками-пуговками. Впрочем, мужа её здесь не было, некому было узнать тени мыслей её, поэтому Индис подумала – маленький Феанор прижимал к себе плюшевого зайца. Любимая игрушка, подарок Нолофинвэ. Феанор с ней не расставался. - Я… я пришёл, ты плакала… и я тебя разбудил. Тебе плохо, мамочка? Ты заболела? Давай позовём папу. Когда папа вернётся? Индис хотела сказать, что ей плохо. Что её тошнит вечерами, а от лица его она приходит в ужас и видит, как он же – другой совсем он – крушит их с Финвэ спальню из чистого упрямства и кричит, чтобы убиралась она. Не мать она ему. Не заменит никогда маму! Но своим детям такого не говорят. К своим детям испытывают чистую непогрешимую любовь. - То лишь плохой сон, милый, - ответила она, думая, что он не поймёт; в Валиноре дети не ведали кошмаров. Не ведали обычно, по велению Ирмо не ведали… - Плохие сны снятся, когда совсем темно. Я не хочу, чтобы они тебе снились, - Финвэ шмыгнул носом, потёр лицо сонно кулачком. – Мамочка плакала? Индис быстро вытерла лицо ладонью; до этого она не замечала, что рыдала вновь ночью. Темнота поглотила их комнату, их дом, их жизни – стояла глубокая ночь. И с одной стороны её сын не спал в такой поздний час и был слишком мал для такого. С другой – сам Феанор называл её матерью, мамочкой… Рано или поздно это разорвёт её на части. И Индис отправится в Мандос, которого до дрожи боялась, но где ей самое место. Намо наверняка это знал. Намо же всё знает – от того и хохотал над ней и до сих пор издалека улыбался лукаво. Улыбка судьбы к удаче и счастью. Владыки Судеб – ни к чему хорошему. Однако, разумеется, когда маленький Финвэ шмыгнул к ней под одеяло, Индис усадила его к себе на колени и по вороньим волосам погладила. К глазкам серым привыкла она уже, и когда они были как звёзды, ей было страшно от того, что они погасли, а когда как сталь – пугало то, что вновь сияют они в Арде. И всё же сияли, светом были. Все дети хранят в себе только свет. Не знают они тьмы и смрада, рождаясь чистыми у матерей своих. Но что насчёт возрождённых? Сколько крови смывается бездонными реками Мандоса? Сколько грешности можно искупить в темноте, не видя неба и звёзд? - Я принёс для тебя, - Феанор вытащил другую игрушку из-за пазухи пижамы; тоже из плюша, мягкую и гладкую, смешного кота. – Если зажмуриться, то он замурчит. - Как настоящий? - Он настоящий! Притворяется просто. И маленький Финвэ закрыл глаза ладошками и засмеялся, от чего мягкое дыхание майской весны обдало Индис своей теплотой, так что изобразила она мурлыканье кошки. Феанор захихикал так, будто бы хранил большой секрет. Индис замурлыкала снова и прижала к себе сына – подальше от мрака в стенах. Шторы в спальне она затворяла плотно, чтобы высыпаться, когда её не будил сын, но теперь жалела об этом. Ей нужен был свет; им нужен был свет! Шепот темных тварей переполнял эти шторы. Их алые глаза угольками жгли её – порождения её уставшего рассудка. Единственное, что было необходимо сделать, так это защитить от них своего сына. Где-то вдали были звёзды Варды. Власть валар в них горит – не погаснут они. И Индис их отыщет. - Я знаю, что мы сейчас сделаем, милый, - сказала Индис, заметив, что сна у сына – ни в одном глазу. - Мы будем играть ночью? – зашептал он и заёрзал от нетерпения; энергия в нём порой бурлила. Если не потратить – точно снова не уснёт, ворочаясь от призраков кошмаров. - Лучше, - Индис задумчиво кивнула. – Мы будем спать на улице. Беги за подушкой. Ночной ветер прозрачной летней ночи унёс паутину её снов далеко-далеко. Сад переполнялся запахами и ночными звуками. А искры светлячков отражали небесные пути – такие яркие, такие живые! Взволнованный Феанор прижимал к себе подушку, пять игрушек, а так же маленький деревянный кораблик – вырезал Ингвэ – что было самыми необходимыми вещами для ночёвки с точки зрения столь малого ребёнка, поэтому Индис захватила всё остальное. Ночевать она решила в дальней беседке сада – потому что лучшего место, тайного прибежища от всех и вся, было им просто не найти. Беседка пряталась в заросшей части сада: весной в белых облаках яблоневого цвета, летом зарастала плющом. Финвэ начал строить её, чтобы занять волнующиеся руки; но затем родился сын, и он так и не закончил. Так что возведённые стены пахли некрашеной древесиной. А крышей оставалось только ночное небо. Индис принесла два ярких фонаря, на которые налетели мотыльки и стали биться о стёкла. Пол превратился в мягкую постель, стоило только застелить его одеялами. Несмотря на то, что ночь обещала быть теплой, а облаков не появится до утра, у них были пледы, чтобы укрыться от утренней росы. А Феанор, пропадая в темноте сада и нахватав веточек в волосы, натаскал светлячков в миску. Тьма и искажение отступили. Иногда бегство – единственное решение. И мрак её прошлых ошибок не сразу сможет нагнать. Маленький Финвэ забился ей под бок. Сначала Индис думала, что ночник смягчает его черты, и лишь потом напомнила себе, что ему нет и десяти лет. Это вовсе не тот Феанор. Этот Феанор был совсем мал и плакал, когда спал без родителей. Индис заметила, что он совсем умаялся, а свежий воздух опьянил его – так и должно было случиться. Мальчик сонно зевал и утыкался в её плечо. - Рассказать тебе сказку, милый? - М-м… нет, мамочка, тебе снился плохой сон, - он обнял её, уже закрыв глаза. – Давай я для тебя сказку придумаю? - Придумай, - кивнула Индис. Баюкала она его совершенно незаметно – слишком много Индис породила детей, чтобы спорить с самым младшим и оспаривать порывы его доброты. Маленький Финвэ не связал и трёх предложений, быстро уснув от ласки её и покоя. Не было никаких сомнений, что он не проснётся до позднего утра. Однако Индис шепотом просила Ирмо защитить его. Благодарила всех валар за подарок такой ей, отцветшей, коварной, порочной. Выкормила она сына – кормила дольше, чем других когда-то – утирала слёзы, если было ему от чего-то больно, и готова была мехом оббить все острые углы их дома и мира, чтобы больно никогда не было, в иллюзии всех матерей, что сможет века защищать его. Любила его Индис нежно – маленького Финвэ любила, потому что мать не может не любить своих детей. Как бы ни относилась когда-то к Феанору. Первый понял Ингвэ – был зорок глазами, был ясен умом, и долго связывала их нить осанвэ. В беспокойстве своём хотел брат спросить, отчего мысли её летят к Феанору в Мандос – но Феанор был вовсе не в Мандосе, а перешиб себе два пальца и лодыжку, пытаясь в одиночку управиться с конём, с которым не могли управиться и трое конюхов, и уговаривал её не рассказывать ничего мужу. Индис волновалась за дурака мысленно, бранилась на него вслух – разумеется, пообещав помалкивать – и рассказывала, какими яблоками коня кормить; и тут явился брат да так и остолбенел в проходе. Едва не ударила его Индис – за холодность к юному Финвэ, который дядю так любил, за оцепенение во взгляде. Затем он говорил: - Это он? Неужто это он? Это не может быть он… - головой качал, со страхом на неё смотрел. - Это он. - Ты не должна терпеть его снова! Ты не!.. И Ингвэ всё же получил удар по лицу: ведь Индис сына не терпела, а любила. Второй узнала его Финдис; так мало о нём думающая, а от того редко отбрасывающая любую память о брате по крови отца. При нём ничего не сказала. Дождалась, когда отобедают, по-женски выгонят его. - Не буду я спрашивать, хорошо ли всё у тебя, матушка - не хорошо – Финдис знала; пока не могло – хорошо. – Но справляешься ли ты, мама? - Любит он меня, - вздыхала Индис. – Горе то или нет? - Не горе – тебе. Но быть может горе – другим. Потому что любовь Феанор принесла много бед Арде – потому что обернулась его скорбью и яростью. Но Финдис того не сказала; дочь мудрой была – не как Ингвэ. Финголфин хмыкал долго, головой вертел, помалкивал. А прознала Индис всё совершенно случайно: - Если он снова будет бить всех по голове и орать, то ты должна будешь поставить его в угол на горох, - беспечно заявил ей сын; первый родной сын, а теперь – немного и чужой. – Так люди делали с непослушными детьми: на горох и в угол. - Ноло! - Я не Ноло теперь, - фыркнул всё равно её Ноло. - А он – не Феанор. - Разве? - Ну, теперь есть кто-то, кто его в угол поставит. И ушёл, смеясь, оставив Индис в недоумении. Хотя, казалось, нечто большее скрывалось в его словах, в смехе пряталось между строк… Когда узнали валар, Индис не ведала; ведать не хотела, знать – не желала. Намо мог всё рассказать в любой момент, а решение его не подчинится воле Индис, так что всегда она была к такому готова. Но, похоже, что знали лишь некоторые. Майар Манвэ справлялись, как поживает она – а после два сокола свили гнездо в их саду, хотя как водится, не любят соколы сады. Майар Ауле спрашивали вежливо, чем интересуется юный Финвэ, держались на расстоянии, смотрели внимательно – и с тоской Индис осознала, что не подпустит их мастер к работе то яркое пламя, что разожгло в Арде столько пожаров своим мечом. А от Феантури неожиданно получила она дар – принёс слуга-эльф. Меньше всего ожидала увидеть Индис марципан: в виде румяных персиков, зелёных груш в сахарной пудре, крупных вишен в глазури, - и заживляющее средство в бутылочке, пахнущее травами Эстэ. Марципаном Индис объедалась во время беременности. Ссадины появились у Феанора через несколько дней. - Это нечестно. - Ты вертишь головой, милый. Алые царапины расчертили её сыну руку. Синяки – локоть, плечо и бок. А лоб и висок он ободрал не сильно; но раны на голове всегда так сильно кровоточат. Юный Финвэ кривил лицо и морщился, всего двадцать ему было, весны рассвет, крыльев разлёт… Сбили белу птицу на землю. Вспомнили и эльфы её когти. Индис – вспоминала. - Это нечестно, - он упрямился, но что странно – не ярился. - Я не собирался ничего трогать у мастера… Я не сломал и хотел посмотреть, а он выгнал меня! Сказал, чтобы я не смел учиться его ремеслу! - И как звали его? – Индис догадывалась: огненные волосы у него, огненная голова, затаённая ярость на эльфа, что его дочь бросил… И сожаления: о труде с Феанором, о труде над талантом его, огранке, о многом. - Кого? - Мастера. - Махтан Искусный, его кузня. Но не просился я ему в ученики – а он даже поднял на меня руку! Эльдар так не поступают! Не в эту эпоху! О, Феанор! О, насколько не видел он полной картины. Впрочем, сомневалась Индис, что Махтан кого-то ударил. Но толкнуть в розовый куст у дома, за которым лежала канава для стоков – возможно. - Ты кричишь на меня, сын мой, - Индис мягко убедилась, что кровь уже не идёт. – Разве виновна я в беде твоей? - Прости… - Всё хорошо. - Нет, матушка, прости. Финвэ подсел ближе, и Индис увидела, что горя и обиды в нём больше, чем злости. Читать его было легко, свежими чернилами на бумаге белоснежной; а, вспоминая прошлое, Индис читала и того Феанора – Феанора чужого. Ненависть к ней не ненависть вовсе – ужас, что мама не вернётся, что папа забудет маму, стыд за слёзы, пряча слёз, потому что к отцу он с таким не ходил и теперь. Крики о врагах – не враги вовсе, но память Мириэль чтил Феанор превыше прочих, берёг свою маму, любил её всем сердцем. От Нерданели гордый уход, стиснув руку на мече – но боль терзала его так, что глаза потемнели его, и бился он о стены клети, что сам себе воздвиг, так и не научившись мягкости. Но кто б научил его? Не отцовское то дело. А вместо матери кто мог учить его? Индис перестала видеть кошмары. Демоны её снов просто вырвались в реальность; в реальность, где она не сделала то, что должна была – и погубила всех. И разрушенное израненное фэа Феанора затмила своим многолетним криком ему разум. - Просто я думаю, что это нечестно, - тихо сказал её сын; её, её, её, только её сын. Нет того Феанора. Теперь нет. - А ещё я там эльдиэ одну видел… О, Эру – этот взгляд. Все сыновья говорят о любви – с таким взглядом, неловким, но виноватым? И с этим к отцам сыновья приходить не тянутся. - Расскажешь ты мне о ней? - Расскажу. Но говорят, она вдова… - Рассказывай. И юный Финвэ лёг к ней на колени, подставив голову в листьях роз, чтобы Индис выпутала веточки и обломанные шипы. Длинную песнь – песнь любви первой и робкой, спотыкающейся на каждом шагу – спел ей сын; любви к рыжеволосой красавице, поцелованной огнём мастерице в кузне Махтана, чьего имени он не смог узнать. Разумеется, волосы у неё были закатным пламенем, глаза – самой прекрасной июньской зеленью. Веснушки складывались в созвездия: цепочка Валакирки на руках, Аннарима узором по лицу и нежным ушкам и Реммират на изящных скулах узором мягким. ** Феанор века провёл в Мандосе, но какое это имело значение? Позабыть о Нерданель он так и не смог – и любовь вспыхнула в нём пожаром юности. И в эту минуту покоя до конца поняла Индис, кого растит. С тем же мечтательным выражением видела она издали Феанора на его свадьбе. Это был тот же эльф; то же пламя фэа она вырастила. Но никто не нанёс ему ран мечом. - Мама? – встревоженно. – Матушка! Индис и не заметила, как заплакала. Не страхи, но груз вины стиснул её за плечи. И наконец-то плоть и кожа её поддались под весом этих скал. - Не должна я тебе говорить этого, но были мы с тобой в ссоре – дослушай! Не первый раз рождён ты – но раньше не любила я тебя сильно. Но многое могла бы исправить моя любовь к тебе. Много бед причинила моя мелочность к тебе и жестокость. И я сожалею о боли, что причинила тебе когда-то. - А в ссоре мы были сильной? - Уж лучше не знать, сильной насколько. Её душила истерика. Индис бросила бы себя – будь она на месте Феанора; но Феанор всегда был лучше её, всегда мог стать лучше их всех. Лесной пожар достоин ненависти. В тепло лесного костра хочется окунуться с головой – но порождены они единой искрой. Когда сын обнял её, Индис оказалась в безопасности: он взрослел уже, и она могла себе это позволить. В темноте своих рук, прижатых к глазам, постаралась она услышать треск дров в костре, шепот огня, но услышала чужое сердцебиение, так как Финвэ вытянулся ввысь и уже перерос её, невысокую совсем. Что бы сказали родственники? Нет, иначе – что скажут? А что дети – кроме Ноло, синдар воспитанного, кроме Финдис – мудрой, но резкой? Арафинвэ обрадуется; Арафинвэ добр. Столько слёз выплакали вдовы у порога его дворца. Сколько лет не смел он подходить к морю и запрещал любым нолдор. Но на вопрос о Феаноре ответил единожды – ответил определённо: - Он брат мне, кровь одного отца. Нет у меня ненависти к нему. Фаниэль скажет, что будет Феанору тяжело в Валиноре, но братом признает – а после и первые слова свои заберёт, ведь выучилась сочувствию мудрому, а в небольшом городе, подальше от Тириона, жил Ломион, клеймённый и вечный предатель. Только Фаниэль готова была навещать его, помогать Аредель держаться. Фаниэль не простит теперь, потому что простила его давно - раньше. Иримэ накричит, налетит снежной бурей. Вопьётся ледяными осколками за гибель брата, за страдания племянников. Вцепится злым ветром – за всё, что натворил. После чего успокоится, всхлипнет и обнимет его. И скажет: - С возвращением. Потому что Иримэ отходчивая. А втайне Феанор был привязан к ней; к единственной, не говорящей с ним об Индис, о семьях, но удившей с Майтимо рыбу в юности. Получалось, только с ней у него беды. Но простят ли его дети родные – Индис не знала. Но точно не хотела сыну этой боли. Медленно выдохнула Индис, отпустила его. Юного Финвэ поцеловала в лоб и в щёки и сказала честно, чтобы не забывать никогда эти слова: - Я рада, что ты мой сын. Чтобы ни было в прошлом теперь – я твоя мать. Ты понимаешь, Финвэ? - Да, понимаю, - он говорил тихо. – Наверное, я догадывался, что я возрождённый. Но у меня только одна мама, другой я пока не знаю и знать не хочу, – сжал пальцы её. - И мам… - Что такое? - Тебя папа ждёт. Минуту уже. Муж её Финвэ был белым как мел. Вцепился в косяк двери столь сильно, что дерево вот-вот готово было треснуть; но как только это произойдёт, вряд ли Финвэ сдержится. Индис чмокнула сына в щёку, попросила оставить их и шепотом сказала, что будет ему кузнец: не нолдо, из Валимара, но для начала и хватит. Индис довела за руку мужа до дивана, усадила и долго ждала его судорожного вздоха – словно боялся тот развеять свой бред, прокравшийся в реальность. - Как не узнал я его. Как я мог… не узнать? - Мысли о том, что невозможно его вернуть, причиняли тебе боль. Гнал ты от себя надежду – даже когда она свершилась. Радость Финвэ оказалась такой робкой. Индис держала её бережно – как крылья слабого мотылька. - Но он здесь… Феанор… он мой сын, снова… - Не захотел расставаться с тобой, дорогой… - Не захотел… он вернулся именно ко мне… не захотел! Индис! Он здесь! Он возродился! Индис! Спасибо тебе, Индис! Счастье мужа должно было окрепнуть, выпрямиться; в счастье своё должен был Финвэ поверить сам. Так что Индис расцеловала его, сбегая от вопросов. Гладила по волосам, отвечая на смех и слёзы, чтобы радость его разлилась по комнате. Окунулась в его восторг и сбивчивые слова с головой, избавившись от колебаний… Нерданель всколыхнёт душу её сына, начнёт он вспоминать; Индис обрадовала догадкой мужа, скрыв свою новую печаль за семью замками. Феанор вспомнит всё: постепенно со временем. О делах своих, о детях своих, о жене своей. О матери своей настоящей. И о том, какова была с ним Индис. После чего раз и навсегда её покинет. Плакала над этим Индис в одиночестве, уже сказав всё и вся Финвэ: всё в порядке, дорогой, мне не плохо с ним, любимый, всё сложилось к лучшему, Финвэ. Затем решила, что хватит с неё бестолковых слёз. У неё ещё оставалось большое дело. Махтан не посмел повысить на неё голос, но оставался мрачен. Нерданель холодно заметила, что не уверена в том, что простила своего мужа, и отвернулась: вежлива была Нерданель, не кинулась с расспросами – вежливость соблюла Индис, не сказала лишнего её отцу. А спустя три дня Махтан всё же кричал под дверью, да так, что все соседи слышали; уговорил Феанор на первое свидание Нерданель, и пропало сокровище махтаново вместе с ним, бросив записку, что они в горы. В горы – это на несколько недель сбежали, дозволения родителей не испросив. В горы – это значит ночью прокрался Финвэ домой, сменил одежду на походную, взял галантно теплый плащ для дамы и двух лучших коней, а Индис делала вид, что крепко спит и ничего не слышит. В горы… Их первая любовь зародилась там же – в горах, в путешествии. - Я не ударил его из уважения к тебе, Финвэ! Но воротится – убью! Никогда больше не выйдет она за него замуж! - Так и не в разводе они, Махтан, - Индис открыла ставни в лето, подумала, что небо славное-ясное – в горах сейчас хорошо. – Муж вернулся к жене. Жена приветила мужа. - Если приветила она его, то может домой не возвращаться! Двери не открою! - Мы с радостью приютим сироту при живых отце и матери. - Индис, что разум тебе затмило?! Она ко мне приходила плакать от него, и я не допущу, чтобы снова Феанор считал мою дочь своей! Индис, спустись немедленно! Где твой муж?! То же, что и Нерданели. Любовь затмила. Весна цветущая. Разумеется, Индис не спустилась, а Финвэ не пустила, хлопнула ставнями перед носом Махтана. А имя Феанора с ветви на ветви, из уст в уста облетело весь Валинор задолго до их возвращения домой. Ворвался Феанор в их двери спустя два месяца. По возгласу его – по восторгу Финвэ – поняла она, что память об отце вернулась к Феанору. Поэтому тихо ушла, чтобы не омрачать сыну радостные дни. Правильность её решения подтвердило то, что никто не стремился её остановить. Весело звонили в Валимаре колокола: скоро праздник близился летний, и буйство красок города не давало о нём забыть. Три года прожила Индис у брата – и, разумеется, лишь гостила она; не сбежала от мужа и сына она, не скрывалась от них – от Финвэ и Феанора. Если бы Ингвэ посмел что-то сказать, она бы подняла на него руку вновь. Если бы приехал за ней Феанор – некуда было бы деться, но не жаловали его ещё в Валимаре, не желали эльфы видеть его в благословлённом городе. А Феанор, похоже, не жаловал саму Индис. Индис искала в себе к нему гнев: вспоминала о том, как оскорблял её в юности, как кричал, как даже ранил – случайно. Индис шла запутанными тропами его первой весны и искала там Мириэль – чтобы приревновать не мужа, но сына и испытывать к нему вновь неприязнь. Индис искала многое, что с её стороны оправдало бы отстранённость. Но ничего не было. Первая весна Феанора давным-давно отцвела, а то лето сгорело, пепел смешался с чёрной землёй и выросли на нём цветы и травы… А цветы второй Индис взрастила сама, и так и не поднялась рука её навредить хоть одному лепестку. Теперь цвели яркие ликорисы своим пламенем где-то далеко от неё. И оно было к лучшему. Однако всё же вздрогнула Индис, услышав перестук копыт за окном. Белой молнией промчалась незнакомая лошадь, звонко простучали по мостовой подковы; и растрёпанная от быстрой езды Нерданель махнула рукой конюхам, посмевшим предложить ей помощь, чтобы спешиться ловко самой. Яркий медный венец был у девы в волосах – не работы Махтана. Серебряное кольцо сверкнуло издали в свете Анара. - Зачем ты приехала, Нерданель? – прямо спросила Индис. - Повидать тебя, госпожа Индис, - разумеется, вежливо уклонилась от ответа Нерданель, но метали лукавые искры её глаза, и не удержалась она – почти сразу. – И новость я для тебя привезла; жила бы в Тирионе, узнала б первой, но для почты то слишком важно. - Новость плохую, хорошую? - Для отца моего плохую, всё ещё зол он. А для тебя – если рада будешь видеть меня своей невесткой. Значит, последовал Феанор примеру отца – сыграют они с Нерданель вторую свадьбу, и из вдовы невестой стала Нерданель. Не спросила Индис, как долго носит она серебро, потому что очень не шло ей, рыжей да статной, не девице давно уже, это серебро. Пусть не терпится им сменить его вновь на золото. Было то старое кольцо или новое – Индис не знала, так как рада была когда-то уходу Феанора в свой дом, из её дома прочь. - Подруга ты мне. Дай поцелую тебя – поздравляю! Индис расцеловала Нерданель в щёки, как дочь родную. Нерданель похвасталась кольцом; отчего б и не похвастаться перед названной матерью? А затем добавила: - Феанор приглашает вас на свадьбу. Но сам он так и не смог отправить письмо – и пришлось мне к вам ехать. - Но вдруг не рад мне будет? Зачем решила ты за него? - Не решила я ничего, - Нерданель дёрнула плечом. - Скучает по тебе сын, Индис. Феанор скучает. А как Индис по юному своему Финвэ: Финвэ младшему, приголубленному – скучала! Индис дождалась отъезда Нерданель; к счастью, отказалась она задержаться на ночь. На закате Индис собралась, отмахнулась от сопровождения и отправилась верхом галопом. Ещё до заката прибыла она домой. Чтобы понять – Феанор точно вспомнил; чтобы увидеть – Феанор точно занят. Цветы летнего сада колыхались над его головой. Золотом алым иссекало воздух с неба, но не обращал он внимания, дремал будто. Но Индис легко увидела: вовсе не спит сын. Боялся вздохнуть сын, страшился вспугнуть семерых мотыльков. Умбарто утыкался в правый бок и, на вид, дремал; поджимал младший ноги, чтобы не занимать много места. Курво и Тьелко растянулись с той же стороны: головой на животе, головой на ноге, смотрели рассеяно в ясное летнее небо. И прижимался к рыжей макушке Умбарто Макалауре – потому что Феанор крепко обнимал обоих правой рукой, гладил с серебром второго сына несчастного. У левого бока развалился Питьяфинвэ: поперёк тоже, поглядывал внимательно на близнеца израненного. А на плече левом внешне спокойно листал книгу Руссо; да только был он с тихим шелестом страниц самым грозным судьёй Феанору. Дети вернулись к своему отцу: вернутся в семью или нет, но тосковали они по нему. И столько же не видел их Феанор, и годы юности – не помнил, и пусть был сейчас младше каждого, но лучше б вернулся в Мандос, чем потревожил бы их покой. Феанор был виноват в гибели каждого и в тревоге Макалауре, в неисцелённой его боли. Но прижались дети к нему гроздью, и даже Майтимо сложил книгу, обнял отца и задрожал беззвучно. Феанор запел им тихо, музыкальных талантов – не имел ни сейчас, ни раньше. Но по мотиву это была тихая песенка, что поют детям или поют сами дети; а здесь не требовалось талантов, здесь нужна была лишь любовь да желание успокоить. Однако то была не нолдорская песнь про звёзды и дальние земли. То ваньярская, под которую баюкала его только Индис – про сады и свет с Таникветиль. Индис постаралась оставить его с сыновьями тихо, неслышно. Похоже, явились феаноринги к отцу первый раз. Но, признаться, тяжело ей было это сделать. Вновь вплела Индис в волосы цветы: не столь большие и нежные, но надела полевой летний венок вместо драгоценных минералов. Платье до пола её было скромное, ведь не могла затмить она невесту; и издали она смотрела, как совсем высокий и взрослый Феанор поцеловал вдруг Нерданель прямо там при всех, хоть и не было принято так. Но ему простительно – не дождался юный Финвэ и пятидесяти. И Нерданель простительно виснуть на нём – ведь ждала мужа эпохи. Индис понимала её, как никто. Сама с мужем целовалась всю ночь и только потом спросила, как давно он переродился, стоило только явиться ему на её одинокий порог. - Ты всё же пришла, любимая, - Финвэ взял её за руку; официальная часть церемонии пронеслась быстро, так как не нужна была им уже, лишь о радости напомнила. - Меня пригласили – как бы я не пришла? Но всё же не хочу им ничего портить. - А я не думаю, что ты что-то испортишь. Но Индис только покачала головой, найдя себе иную заботу. С упорством тарана рассекал море гостей Махтан, всё же желая начистить лицо Феанору снова; Финвэ рассказал, что ходил Феанор с гордыми синяками, но безбожно лгал, что упал с лошади. И поделом, возможно – Индис сама убила б, обошёлся кто так с её дочерьми. Но не на свадьбе же. Так что вплыла она тоже, рассекая ряды гостей, и изящной ладьёй добралась до новобрачных первой; замечали б они ещё что, танцевали, с ноги на ногу лишь переступая. - Как славно, что здесь ты, Махтан, - произнесла Индис так, чтобы Нерданель хотя бы услышала её голос. - Удивлён, что ты здесь, Индис – в прошлый раз не припомню тебя, - ответил грубо Махтан, не обидев её, но всё же надеялась она, что Феанор этого не слышал. Всё он слышал, стиснул Нерданель за рукав, памятью об искажённом прошлом. Но и Нерданель их услышала, потому что вовремя поцеловала вновь мужа своего, ослепительно улыбнулась Индис и с укором посмотрела на отца. Но сказала весело и лукаво: - Потанцуем, папа? - Для того и подошёл, - стушевался Махтан от строгой дочери. Нерданель повела его в танце сама; отец её танцевать совершенно не умел. А Индис осталась с Феанором, вздохнула и вздрогнула его вопросу: - А ты будешь со мной танцевать? Не поняла Индис странной интонации в его голосе. - Да, Феанор – буду. И Феанор аккуратно закружил её подальше от толпы. Слаженно вёл он её, мягко держал её пальцы и смотрел себе под ноги; и Индис тоже смотрела – под ноги – наверное, поэтому, танцевали они вдвоём так хорошо. Не поняла она, как вынесло их теченьем в сад. Мысли её витали далеко – и Феанора тоже. Индис была старшей и оставалась матерью. Ей говорить первой, только ей, ведь сын стиснул её руку так, что стало больно. - Я не беру свои слова назад, Феанор. Я не жалею, что выносила тебя. Не жалею, что родила. И не жалею, что вырастила. - Подожди… - Нет, дай сказать, - замолкнет сейчас – не заговорить ей никогда больше. – Я знаю, что никогда не смогу заменить Мириэль – и не буду пытаться. Но я должна была заботиться о тебе раньше. Должна была дать тебе помощь. И не дала. Но исправилась ли я теперь, Феанор? Было ли детство у тебя хоть теперь… Индис спрашивала с отчаянием. Индис ждала луч своей надежды. А Феанор долго молчал. - Не знаю. Я ещё не всё вспомнил. - Ох, милый… Дура! Язык прикусила себе за такое. - Но у меня одна мать, это я помню. И детство своё оба – вспомнил уже тоже, - он отпустил её руку, зажался. – Мама, ты ведь не уйдёшь как Мириэль? Эру Единый! - Я знаю, что тебе может быть неприятно, - он сжал руки в кулаки, разжал. - Я погубил родных твоих детей и внуков, - он старательно смотрел в сторону. - Но даже если ты из жалости – можно я буду с тобой видеться? Великие валар! - Мама, пожалуйста, я сделаю всё, что ты скажешь, только не покидай меня, я не хочу так снова, я не смогу ещё раз… Какой он ребёнок! Её ребёнок! И чем она только думала, сбежав? - Что за глупости ты говоришь?! – Индис не выдержала, прижала его к себе. – Ты мой сын, и я люблю тебя! - Матушка… - Глупый! - У меня просто раньше не было мамы так… - Всё, тихо, молчи. И Феанор послушно замолчал, уткнулся ей в волосы, успев перерасти её, и зажмурился, хотя Индис этого не видела. Просто сердце его колотилось, как птица, в клетке запертая, а тонкая связь осанвэ натянулась между ними, чтобы выдержать и не оборваться. Так что в ответ на тягу тонкого крючка связи, о которой никогда она не могла подумать, Индис отпустила всё, что при ней было – от сомнений в прошлом до уверенности и желания безопасности сына. Чтобы получить взамен тихий страх ребёнка, чья мама однажды вышла из его комнаты, чтобы никогда не зайти в неё снова. Хорошо, что и у тебя теперь семь детей, - прошептал ветер. Заботься о нём, заботься, Индис, - померещился ей голос Мириэль, сокрытой далеко, в чертоге Мандоса. - Прости меня, Феанор, - зашептала Индис, гладя его по волосам. – Прости меня, милый, за всё, прошу тебя. Только Феанор не мог откликнуться на её просьбу. Потому что не ощущала Индис, что в зените второй весны своей он в чём-то её винил. Просто крепко обнимал и не хотел отпускать. Долго они стояли так. Пора было б и вернуть его в чужие руки. - Я украла у тебя у жены и невесты, - шепнула Индис. – Это её свадьба – нехорошо отнимать тебя у неё. - Ты права, - отпускал всё равно нехотя. – Я пойду к ней. - Хочу славненькую рыженькую внучку, - оправила она его, отряхнула по плечам. – Я знаю, вы не думали ещё об этом, но если надумаете – славненькую внучку, новую фэа. Уж ты-то управишься, с семерыми сыновьями управился же. Поделись пламенем, Эру одарит вас. Феанор смутился. - Мы ещё не думали об этом. - Подумайте – у вас уйма времени. Феанор покраснел. Хотя вряд ли её желания возможны. Не рождалось давно новых эльдар в Арде – и ей ли не знать о том. Спустя год родилась девочка с медными волосами. Не смогла разделить Индис радости – так как увела далеко одного гостя, что закрывал лицо, подальше от счастливых родителей. Лик Намо лишь встревожил бы их, напугал ребёнка. Его смеющиеся глаза – почти привычны ей, но Феанору ни к чему. - Полно тебе, Индис – боишься ты меня после всего? Индис не любила чувствовать себя глупой девчонкой; с Намо так и ощущала, ведь прозревал он далеко и видел весь этот исход. - Порадую тебя – а потом передашь им. Благословил твой род Эру. Новую фэа берегите в Арде, звезду закатную. Не хочу, чтобы знала она Мандоса. Мне нравится пустота Чертогов моих, и что покойно там, что тихо. - Не значит ли это… - О, значит! - не была у меня эта девочка. Не возрождённое у Феанора дитя. Так что дозволь наконец-то мне выпить на празднике, грозная Индис, - глаза его лукаво сверкнули. - Не смотри на меня, как коршун – не принёс я тебе дурных вестей. Индис смутилась и быстро попросила подать лучшее вино. А вечером Индис объясняла сонному Феанору, как лучше воспитывать девочек, маленьких сокровищ у отцов. Его вторая весна вот-вот завершится, взрослым станет сын – и прежним, и новым… Чтобы началось бескрайнее беззимнее лето. *По Шибболету Феанора Иримэ отправилась с Финголфином в Средиземье. ** Различные созвездия Арды.