Ёлочка

      Иван полной грудью втянул в себя густой, наполненный свежестью запах хвои.       Новый год стремительно приближался, и настроение Ивана ползло вверх с каждой прошедшей минутой уходящего дня. Хвойный запах наполнял его изнутри, даря ощущение праздника и того самого чуда, которого люди с нетерпением ждут каждый год в одно и то же время.       Брагинский потянулся, размышляя о том, какие подарки он получит на этот раз. Было бы неплохо разжиться новым ноутбуком или веником, чтобы гонять Гилберта, когда тот не захочет работать. Да, определённо, веник был бы хорошим подарком.       Снег крупными перьями опускался с неба на землю, укутывая все, что попадалось ему на пути, в тяжёлое пушистое одеяло.       Машина подскочила на кочке, и Иван громко выругался, обернувшись и пытаясь увидеть, разбилось ли что-то на заднем сиденье или все же ему повезло.       — Черт, мог бы и поспокойней ехать. Чай не дрова везёшь! — возмутился Брагинский, посмотрев на сосредоточенно глядящего на дорогу водителя.       Байльшмидт что-то прошипел на немецком, мельком взглянув на Ивана, а затем противненько хохотнул:       — Насчёт дров не уверен, а вот бревно одно я точно везу.       Щеки России вспыхнули ярким румянцем, и он, сложив руки на груди, отвернулся, решив обидеться. Гилберт же в свою очередь решил воспользоваться тем, что Иван отвлёкся, и переключил радиостанцию, так как слушать Стаса Михайлова было сродни пыткам в гестапо. Да и то, Байльшмидту казалось, что последние были более милосердны к своим жертвам. И, судя по всему, последние мысли Гилберт произнёс вслух.       Россия демонстративно фыркнул, но ничего не стал на это отвечать.       Лёгкий аромат леса наполнял машину изнутри, и Иван взглянул в зеркало заднего вида, улыбнувшись расположившейся на заднем сидении пушистой красавице, что покачивала своими тяжёлыми ветвями в такт ямам на дороге.       Автомобиль резко затормозил, и лицо России чуть не встретилось с передней панелью. Конечно, убить воплощения стран было не так-то и легко, но что-то подсказывало Ивану, что встреча с возвышающимся теперь над ними грузовиком не отделалась бы лёгким испугом.       Байльшмидт нервно стучал пальцами по рулю, сверля взглядом растянувшуюся перед ними пробку. Навигатор любезно демонстрировал красным весь оставшийся путь до их дома, а радио начало противно шипеть, словно они отъехали за десять километров от Москвы.       Ехать в последний день за ёлкой и подарками было не слишком хорошей идеей, однако, убедить Россию сделать что-либо заранее было практически невозможно.       — Судя по всему, здесь сейчас стоят все такие же умные, как ты, Брагинский, решившие, что тридцать первого никто не пойдёт за покупками, — пробурчал Байльшмидт, пытаясь настроить проигрыватель. Но кроме шансона ничего не хотело ловиться. — А ведь если бы кто-то закрыл дверь в гостиную, эта жирная морда не свалила бы нам ёлку и не разбила бы игрушки, — хмыкнул Гилберт. — Вместе с ёлкой.       Россия закатил глаза, поправив шарф, в котором уже становилось жарковато, и потянулся к панели регулировки кондиционера.       — Руки!       Гилберт практически ударил Россию по левой руке, смерив его осуждающим недовольным взглядом.       — Мне жарко.       — И?       — Я хочу пустить воздуха.       — Только через мой труп.       Пруссия странно крякнул, заметив подозрительное выражение лица Брагинского при его последних словах, и практически уже смог вновь отбить атаку на свой автомобиль, вот только сзади противно загудели и Гилберт обнаружил, что грузовик уехал уже далеко вперёд и теперь пробку создавал уже сам Байльшмидт.       Высунув руку и продемонстрировав стоящему сзади автомобилю международный знак большой и крепкой мужской любви, Гилберт ударил по газам, отвлёкшись от Брагинского.       И это стало его роковой ошибкой.       В тот самый момент, когда Байльшмидт с силой выворачивал руль, чтобы уберечь машину от заноса на скользком и неровном асфальте, Иван проворно нажимал на сенсорную панель, пуская в салон автомобиля холодный свежий ветерок и стойкий хвойный запах. Гилберт судорожно втянул воздух, и автомобиль резко съехал на обочину, подняв за собой клубы снега.       Распахнув дверцу, Пруссия вывалился на улицу, глотая свежий воздух, а затем вскочил на ноги, забрался наполовину в машину и сорвал висящую на зеркале заднего вида ароматную ёлочку.       — Твою мать, Брагинский, ты мне всю машину провонял своей ёлкой! — Гилберт со злостью бросил предмет внутреннего убранства автомобиля на снег и с силой начал по нему топтаться, то и дело чихая и почти что теряя равновесие.       Россия побледнел, глядя на то, как его любимую ёлочку втаптывают в грязь. Спасло её лишь то, что Пруссия зашёлся очередным приступом чихания, наконец прекратив свои попытки ещё больше разбить Ивану сердечко.       — Ты убил её! — Иван почти что завыл, упав на колени рядом с совершенно не помятой ёлочкой, и схватился руками за волосы.       Байльшмидт, которому стало чуть лучше на свежем воздухе, смерил Брагинского ошарашенным взглядом. Нет, конечно, пруссак всегда догадывался о том, что в России погиб великий артист, но чтобы настолько. Ещё чуть-чуть и Иван бы начал рвать на себе тельняшку. Если бы она, конечно, у него была.       А пока что России оставалось только горько причитать над валяющейся на снегу ёлочкой, хватаясь за сердце и будто бы специально пуще краснея, чтобы надавить на жалость. И, надо отдать ему должное, Гилберт не смог долго выдерживать вида расстроенного, опустившего голову от горя Брагинского.       Раздражённо махнув рукой, Байльшмидт поднял с земли ёлочку и повесил её обратно в машину. Иван все так же держал голову низко, чтобы Гилберт не увидел его довольной, как у мартовского кота, улыбки. Когда же Байльшмидт, кряхтя, выбрался из автомобиля, Ваня приподнял голову, состроив самое невинное выражение лица. Пруссия закатил глаза, а затем отвесил театральный поклон.       — Садысь дарагой, пракачу! — с кавказским акцентом протянул Гилберт, широким жестом приглашая Россию в автомобиль.       Иван поднял голову, широко улыбаясь, и под взгляд закатывающего глаза Гилберта, резво запрыгнул в машину, тут же втягивая носом приятный запах и нежно поглаживая купленную новую искусственную ёлку, что уже насквозь провоняла этим въедливым запахом ароматизатора.       Байльшмидт, с трудом сохраняя улыбку, завёл машину, а Иван ещё шире улыбнулся.       Все же даже в истинном немце есть частичка русской души.