Часть 1
30 декабря 2017 г., 10:48
— Брагинский, статус сверхдержавы не даёт тебе права прохлаждаться на диване, в то время как Великолепный Я пытается украсить этот пропитавшийся социалистическим реализмом дом! Где романтика? Где балы, ёб твою мать? Я хочу потанцевать и вызвать кого-нибудь на дуэль, а не распутывать эту тупую блядскую гирлянду!
Россия застонал, перевернулся на другой бок и накрылся с головой одеялом.
В последние дни декабря от новогоднего настроения России осталась только ужасная ядовито-розового цвета мишура (Байльшмидт даже не сомневался, откуда она взялась), которую Иван обматывал вокруг шеи вместо боа, и оно медленно, но верно проделывало просто невероятные кульбиты, то взмывая вверх, то падая в пропасть, на ходу проделывая мёртвую петлю и вновь поднимаясь с колен. Правительство и чиновники окончательно добивали Ивана, почти каждый день принимая все более и более тупые и несуразные законы, Джонс приставал со своими геройскими идеями, а Гилберт… А Гилберт решил нарядить ёлку.
Шаги на лестнице все приближались, и Иван все лучше осознавал всю безысходность своего положения, так как от перспективы провести полдня в компании надоедливого пруссака его отделяло тонкое одеяло, создававшее Брагинскому иллюзию защиты и безопасности.
— Вставай, страна огромная! — нараспев проорал Байльшмидт, рывком открывая дверь в комнату России.
Иван слабо зашевелился, сильнее прячась под одеяло.
— Вставай. Тебя ждёт смертный бой, — с каменным лицом произнёс Гилберт, сорвав покрывало с России.
В маленький уютный мирок Брагинского ворвались самым наглым образом. Голова трещала после вчерашней попойки, а тело отказывалось слушаться ничего не соображающее толком пока сознание, однако Ивану хватило сил возмущаться, когда Байльшмидт поднял его с кровати и потащил в сторону коридора.
Скинув с себя руки пруссака, Россия гордо вскинул голову и… ударился лбом о дверную раму. Иван зашипел, потирая ушибленный лоб, а Пруссия заржал, подтолкнув русского в спину.
На входе в гостиную Брагинскому даже показалось, что пушистая ёлка приветливо качнула своими провисшими под тяжестью новогодних игрушек ветвями. Но он списал все это на игру своего воображения. А потом запнулся обо что-то ногой, незамедлительно встретившись с твёрдым и гостеприимным полом.
— Поздравляю, Брагинский, — Гилберт смахнул выступившие от смеха слезы, — ты решил, как настоящий мужик, встретиться лицом к лицу с трудностями!
На полу было жутко неудобно, что-то кололо России живот. Иван поднял голову и обнаружил, что лежит на огромном клубке из разноцветных новогодних гирлянд, что не одно десятилетие пылились у него на чердаке.
Просто после переезда Гилберт принялся разбирать накопившиеся у Ивана завалы из «всего самого необходимого», как любил повторять Брагинский, и новую жизнь получили старинные рождественские игрушки, которые Россия так тщательно прятал от своего руководства, что и сам забыл в итоге, куда их спрятал; расстроенная скрипка, несколько потрёпанных книг, оказавшихся ценнейшими экземплярами, пыльный патефон, пластинки с опереттами Кальмана на немецком и ленты от императорских орденов, что теперь с нежностью и заботой были приколоты к ветвям ели, придавая ей какой-то особый шарм.
— Итак, мне нужно объяснять, что к чему, или ты и сам догадаешься, что нужно сделать с этими гирляндами, чтобы придать этому месту ещё больше новогоднего настроения? — с какой-то больной радостью в голосе поинтересовался Гилберт.
Брагинский раздражённо отмахнулся, поднимаясь на ноги, и взял в руки довольно увесистый клубок, мысленно прикидывая, сколько времени и нервных клеток в его организме убьют эти гирлянды раньше, чем Иван убьёт Гилберта. Хотя нет, его он не убьёт. Он просто заставит его долго и мучительно страдать в обществе Лукашевича.
Байльшмидт довольно хлопнул в ладоши, упорхнув на кухню, а Иван тяжело вздохнул, пытаясь найти хоть один из концов этой бесконечной змеи.
Время тянулось непозволительно медленно. Байльшмидт умудрялся даже с кухни доставать Брагинского, у которого минут через двадцать начало получаться, однако чем дальше Россия продвигался в своем нелёгком деле, тем больше он ужасался размерам творившегося пиздеца. В какой-то момент клубок запутавшихся гирлянд даже начал напоминать ему своё собственное государство: все было также охуенно запутанно и нихуя не было понятно, где вообще конец.
Нож ловко нарезал салаты, и Гилберт начал напевать себе под нос очередную незамысловатую рождественскую песенку, временами замолкая и прислушиваясь к тому, что происходило в гостиной. Оливье уже стоял на балконе, селёдка была разобрана и готова к заправке, а мясо мариновалось, ожидая своего часа в духовке. Да, Байльшмидту было прекрасно известно, что лучше готовить все тридцать первого (в случае с Иваном), вот только на носу был ещё и день рождения Брагинского, а значит, еды должно было быть вдвое больше.
Спустя три часа, когда сельдь под шубой благополучно присоединилась к оливье на балконе, а у Гилберта закончились плоские шутки про постель, из гостиной донёсся довольно радостный голос Брагинского.
— Готово. Я закончил!
Байльшмидт спешно вытер руки о фартук в подсолнухах, который он любезно одолжил у Вани (читать: экспроприировал частную собственность на благо государства), и, окрылённый хорошим известием, понёсся в гостиную. Правда, дальше дверей он так и не ушёл, переводя взгляд с ёлки на довольного Брагинского и обратно. Шестеренки в голове Пруссии отчаянно скрипели, и он чувствовал, что что-то не так, как вдруг…
— Ебать твою налево, Брагинский, ты слишком сильно головой об пол, когда падал, ёбнулся?
Иван состроил самое удивлённое выражение лица, на которое только был сейчас способен, пытаясь откровенно не заржать, а затем с серьёзным видом покачал головой, словно осуждая Байльшмидта за его некультурную речь, и спросил:
— Ты же просил создать новогоднее настроение. Вот я его и создал, — Брагинский развёл руками.
— Но не таким же образом! — вспылил Пруссия.
Россия пожал плечами, улыбнувшись.
Гилберт схватился за сердце, Иван продолжал гаденько ухмыляться, а под люстрой монотонно раскачивались две празднично мигающие красными и синими огоньками, сложенные петлёй гирлянды.
