Private parts (Части тела)

Разреши ему вылизывать твои стигматы — почувствуешь шершавый отросток на глубине костей. Здесь запах мерзавцев и конституции мягкого, пухлого сердца мешается с революционным стенанием жаждущих снятой цепи и чернорукой свободы. Проверить инженерию разума равносильно белому флагу, поднятому над глубинами красных морей. Хриплым слогом агонии позволить ему ставить росчерк на вылизанной груди закона и надменности королей; стон-выдох и снова стон. Их бытовое Чистилище, маленький Эдем, распадающийся на куски от встречи до встречи над последним мостом богов. Ты знаешь, что ему можно лепить из тёмного тела то, что нужно исключительно вам с трагическим осознанием желания остаться тет-а-тет со своим отражением. Дай ему показать. Дай ему тебя заразить, дай пройтись рейду микроб по периферии твоего мокрого мира над фундаментом из костей. Не стоит всякому яду, будь то надежда или огласка ненависти с эшафота. Возвращение саспенса — возвращение длани богоубийцы на стегно твоего костюма из плоти и крови. Всё лучшее покупается лишь ценой великого страдания. Сорокопут нанизывает на шип грудью птицу помельче; Лексу кажется это умиротворенным моментом абсолютной бесконечности. Он садится рядом с прозревающим к небу вереску и щерит утомленные глаза. Чахлое лицо больного товарища кажется ему чудовищным проклятием на их веку. Лекс молчит и смотрит, как палач раздирает по кускам жертву, которую обязательно не доест, оставляя её безгрешные останки на мучительное гниение и агонические приступы разложения, и видит в том театре Андроксуса. Любая помощь отныне перестала быть отрадой. Его голод свирепеет, а сердце щемит от болезненного перестука. Ещё никогда молодой противник угроз естественного порядка Империи не был так близок к падению, найденный в самобичевание и оковах безмерной верности. То, что в момент изъятия казалось само-собой разумеющимся перестало носить свои путы и терновый венец, вьющийся вдоль окровавленной поцелуями головы. Сейчас солнце лучистыми столбами охватывало сквозь грязные окна дощатый пол заброшенной квартиры. Здесь теперь цветёт плющ и сухой мох оседает на стенах убежища. Пружинистая кровать прогибается под весом тела в доспехах, жалобно скрипит и ноет. Пыль вздымается клочьями; её частички вальсируют при свете и забивают легкие, истерзанное жерло, оседают внутри пистолетного дула. Рокот сжимающихся от тоски внутренностей перетягивает канатом, канат переходит в нервные окончания и у Лекса покалывает на кончиках пальцев. Теперь каждый сам за себя, каждый против себя и иерархия третьих миров их устраивает. Отныне здесь живут до крика щелчка, до последнего взрыва, удара вслепую, что пришел на слабую височную. До шага к обрыву. Последнее, что можно увидеть — отравляющий тело обет их молчания. Их секрет и тайны, унесенного глубоко им в могилу. Лекс не знал яда сильнее веры, но выстрел в спину не всегда означает финал. Пересчитывает шансы, как бедняк золотые монеты, умещающиеся на маленькой, слабой ладони. И вся их жизнь отныне погоня, только он упустил момент. Прикосновение к его мёртвой коже оставляет на бледных руках окопы ядерного взрыва. Помощь. Холод воды опоясывает разрозненную плоть и мышцы под притоком минутного блаженства расслабляются. Очищение раны — период их физического контакта, когда тактильное ощущение чужих рук на груди не неприятно, а меж лопаток спины — не страшно. Их дыхание простое, тихое и всё ещё ровное, но они оба смущены обстоятельствами грядущего конца. Спокойствие подготовленных бойцов. Ребра Андроксуса ломятся от тягот и из желудка сквозь глотку лезет желчь и проглоченный цианистый калий наряду с мышьяком. Это была его предпоследняя попытка. Времени им никогда не хватало, а сейчас вовсе осталось столь мало. Нет отдыха ни на секунду, ни даже на миллисекунду не прикрыть впалые, отягощенные грязью глаза. Лекс испещряет товарищеское плечо обезболивающими травами и тёмной зеленью оставляет на нём витиеватые узоры старой фамильной камеи, оставленной томиться под досками тайника. — Тебе больно? Шорох воды, спадающей с тряпки обратно в полное ведро. — Да. Касание, лишённое грубости. Касание старой ткани к старому шву. Вздох — бесполезный, но попробовать стоило. — Если ты уйдёшь — ничего не изменится. — Молчи. Может быть, начни он спорить с ним в очередной раз, история лишилась бы излишней части худощавой драмы, оставленной в фотографиях и портретах. В конечном итоге, не ждать им сладкого конца дамского бульварного романа. Порох осыпается на язык и отзвук нажатого спускового крючка остаётся в пульсирующей черепной коробке эхом. Нет, здесь его более ничто не держит. И пусть камея остаётся там же, в пыли и окопах тщедушного желания секрета, о котором лишь знают двое на том веку. Ничего хуже воспоминаний, сожалений и раскаяния. Спустя долгие месяцы — самая пора повзрослеть и перешагнуть обугленные хитросплетения механических проводов и шестеренок, крутящихся между ними на разный лад, и всё же приводя конструкцию в точное действие. Отбросить всяческое грешное уныние полдня, когда одеяло серого неба нависает над поставленными на колья головами имперских границ. Это должно быть смирение и забытье. Оно переросло в отрицание.