утроба

Их лето — только обломки и щепки, но лучше обломки и щепки, чем череда пощёчин и обломов, которые ждали дальше. Диппер с усердием шлифует доску, незаметно цепляя пальцами занозы и смахивая со лба приставучие капельки пота. Жарко, как в утробе, думает он. От непрерывного напряжения мышцы начинают ныть, поэтому он останавливается и смотрит на свои предплечья, удивляясь, откуда взялся такой рельеф. Передрочил, должно быть. Пожалуй, до самого этого июня Диппер ни разу не разглядывал себя так детально, недели летели, как минуты, а внешность — последнее, что его заботило, нужно было поспевать, идти в ногу со временем и прямиком к светлому будущему. Эта механическая работа больше вредит, чем отвлекает: открывает слишком много пространства для размышлений и плотно заколачивает все метафорические двери чёрных ходов. Дипперу так страшно, что он снова начинает жевать ворот футболки, отмечая, что неплохо бы ее застирать. Мейбл беспечно возится руками в грязной после моросящего летнего дождика траве. Рукава свитера закатаны до локтей, а ноги расставлены по разные стороны, из-за чего через шорты виднеется линия шва ее белых трусов в горох. Становится только жарче, Диппер неравномерно горит всем телом, но взгляд не отводит, продолжая монотонно тереть шкуркой по доске. В саду пахнет только полными мусорными баками и рвотой туристов, которых укачало от долгой езды, но из уголка, в котором копается его сестра, скоро будет веять душистыми абрикосами. Диппер снова вдруг осознаёт, что был как будто не в себе, а, может быть, наоборот — зарылся в себя слишком глубоко. Он и не заметил, как Мейбл стала бережно относиться к вещам, которые любит — она последовательно ухаживает за ними, холит и лелеет, верно и медленно идёт к цели. Он и не заметил, что в ней больше ни грамма той потешной безалаберности и детской наивности — даже в плавных движениях можно разглядеть спокойствие и умиротворенность. Впрочем, может, это только теперь, летом, когда никто не наступает им на пятки. Диппер прощает себе невнимательность к собственным переменам, но не может простить такую большую оплошность: ну как он мог проморгать, как он мог не заметить? Мейбл глядит на него своими большущими глазищами и ноги тоже не сдвигает. То ли от того, что комфортно, то ли от того, что нравится ловить дипперов потерянный взгляд. Он гулко сглатывает и проезжается ребром ладони прямо по доске, оставляя темно-красный след. Вечером, когда Мейбл ложится ему на грудь, оставляя маленькие поцелуи поверх обслюнявленной футболки, Диппер думает, что жарко, как в утробе. И отчего-то в таком контексте сравнение кажется особенно жутким. Он скользит руками ей на плечи, и она вздрагивает, трется щекой о голый живот и медленно лезет рукой в его пижамные штаны, легким и изящным движением оттягивая пояс, а ещё так плавно ведёт обнаженным плечом, что Дипперу приходится закрыть глаза. Больше нет неловкости и угловатости жестов, если не смотреть на ее слегка вздернутый веснушчатый нос, то это будто бы и не она совсем. Пошли ли такие отношения им во вред? Диппер не знает. Последний раз, когда они трогали друг друга — сидя на закрытой крышке унитаза он нетерпеливо пролезал рукой ей под юбку, пачкал пальцы и наспех разделывался с собственной проблемой — все было иначе, или это уже теперь он просто не может вспомнить, что именно было и что было иначе. Весь год пролетел, как сон, прочитанная на ночь сказка, из которой ты не разобрал и половины. Может, правду говорят, что мужчинам с возрастом от женщин нужен только секс, думает он, когда Мейбл сжимает пальцы у основания. Диппер вздрагивает от слов «мужчина» и «женщина», потому что они им вовсе ещё не подходят. Мейбл открывает окно, впуская в комнату свежесть летнего ночного воздуха, и ложится обратно, на его грудь. Рука Диппера скользит по ее острым рёбрам к полным бёдрам, и этот контраст его тоже пугает. Никакой щуплости и торчащих тазовых костей, только изящество гибких линий. Пальцами он поддевает резинку ее трусов и оставляет ладонь так. Он обещает себе, что этим летом узнает о Мэйбл побольше, осознает ее новую, залезет к ней вовнутрь с другой стороны. Как странно, думает он, что близость отдаляет людей. Как странно, думает она, что люди из жара одной утробы могут быть так холодны.