Не курю.

Спортсмены есть лицо советской страны, особенно — выездные, особенно — теперешние хоккеисты-победители, по которым сходят с ума и на которых равняются все мальчишки и за которых мечтают выскочить все девчонки. Это значит, что за ними не должно водиться никаких грешков. А это, в свою очередь, значит всего лишь — всегда значило! — что нужно уметь не попадаться. — Анатольвладимирч? А он — попался. Черт. И тянет спрятать сигарету в кулаке детско-стыдным жестом, но Тарасов останавливает себя раньше, чем, и встречает взгляд Валеры с некоторым вызовом. Темные эти глазищи, распахнуты шире возможного, рот — влажной круглой буквой «о». О, говорит это лицо — Тарасов! Или — о: охренел? На хоккеистов равняется страна, а хоккеисты равняются на своего тренера. Они в равном положении, можно сказать. — Ну? — спрашивает Тарасов. Валера просто молчит — смотрит. Моргает медленно. Валера вообще быстрый преимущественно на поле, а как доходит до жизни — стоит вот так столбом и хлопает ресницами. Тарасов бурчит себе что-то под нос — неласковое — облизывает мгновенно сохнущие губы. Не облизывал бы — не сохли бы. Хорошая истина, применимая ко многим вещам в жизни Тарасова, и разве учит его это чему-то? — Вас искали, — спохватывается Валера. — Там. Кто искал? Где «там»? Зачем бы Тарасову детали, и правда, он только качает со вздохом головой и возвращает сигарету на полагающееся ей место. Закуток для курения возле стадиона не то что бы секретный, но явно не публичный. Знают его только курильщики со стажем, случайные люди в эту дыру заглядывают редко — Валера или знал, куда смотреть, или кто-то растолковал ему, как сюда дойти. Его появление здесь — нонсенс, Тарасову проще представить его у себя в гостях над вазочкой печенья, чем меж двух пошарпанных стен арены с сигареткой в кулаке. Но всякое же бывает? Курить под взглядом Валеры кажется почти неприличным, что делает сигарету вкуснее в разы. — Подождут, — говорит Тарасов невозмутимо, привычно шевеля губами так, чтобы сигарета не вывалилась. Валера смотрит на нее неотрывно, словно все еще не верит своим глазам. Тарасов может его понять, он как-то так чувствовал себя, когда ему было десять и он впервые задумался о том, что учителя не ночуют в школе и у них есть свои дети. На солнце есть пятна, у кумиров — жизнь и вредные привычки. Привыкай, Валера, никто не идеален. — Ну, — говорит он еще раз, когда пауза совсем затягивается. — Будешь? Валера моргает. Тарасов вынимает изо рта сигарету, показывает Валере с намеком, а когда тот все еще не расщедривается на ответ — лезет в карман, достает оттуда пачку. — Ну? — повторяет он уже раздраженно. Харламов, не каждый день такое бывает, решайся! — А, — говорит Валера. Медленно, потом — словно спохватываясь — вслух и громко: — А-а! Так я не курю, Анатольвладимирч. Вот же... хоккеист Харламов. Тарасов снова качает головой, из груди рвется тихий смешок. Вроде здоровенные лбы, всем за двадцать, а нет-нет да становятся снова неуклюжими школьниками, того и гляди — будут прятать дневники с двойками, чтоб не заругались. Я не брал. Я не трогал. Не я первый начал... старые, как мир, отговорки. — Так я тоже, — говорит он Валере. — Не курю. Тянет подмигнуть, совершенно по-мальчишечьи, хотя зачем? Он и так уже — дурень дурнем, посмотрите, подбивает на непотребства младенцев. Подопечных! Лицо советского хоккея! Валера заглядывает ему в глаза — тянется. Берет сигарету, зажимает в губах: хорошо отпечатывается, как примялась мягкая нижняя. Тарасов встает ближе, закрывая от ветра. Валера немного склоняет к нему голову — высокий, самый мелкий в команде и все равно высокий, выше Тарасова на полголовы. Тарасов щелкает колесиком зажигалки, они с Валерой оба поднимают ладони, закрывая огонек. Кончик сигареты начинает медленно тлеть. Мгновение, другое. Валера делает затяжку, с мгновение стоит неподвижно, словно думает себе что-то — стоп? так он говорит? — и вдруг — принимается кашлять. — Ч-черт! — до слез на глазах. — Ну и гадость! — Вале-ра! — Тарасов даже пугается в первый момент, роняет свою недокуренную, ловит за плечи согнувшегося Валеру. — Твою мать! Ты чего, правда что ли? Не куришь? — Ну я же сказал... — он сипит слегка, вытирает с глаз влагу, разгибается — снова выше, руки Тарасова — все еще на его плечах, требуется лишняя секунда, чтобы заставить себя отпустить дурня. — Так какого хера взял тогда! — рычит Тарасов. — Да я просто... — Валера мнется, вздыхает, отводит взгляд. Сигарета дотлевает у него в руке, Тарасов забирает ее — молча, крутит в пальцах нервным жестом. Покурил, блять. Успокоился. — Он просто, — передразнивает Тарасов. В ушах все еще постукивает от пережитого волнения, чтоб тебя, Валерка. — Иди отсюда. Иди, кому говорю! Нечего некурящим дышать тут... всяким. Иди. Скажи — «там», что Тарасов скоро будет. Кыш! Он делает жесты руками, буквально прогоняя Валеру с пятачка курилки. Выдыхает нервно. Смотрит на — уже потухшую — сигарету в руке. Думает — если это можно так назвать. Чего добру пропадать? Сигарета отправляется в рот, он снова лезет за зажигалкой... — Хоккеист Харламов! Я кому сказал — пош-шел?! Ему даже не нужно смотреть в ту сторону, чтобы знать — Валерку, замешкавшегося дольше нужного, застрявшего с одной ему понятной целью, этим окриком сдувает напрочь. Вот и хорошо.