Оставляя утро

      Зов Чиффа присылает как раз тогда, когда Лойсо заканчивает рисовать на светло-зелёном листе бумаги особо удачную карикатуру, чтобы потом вложить в книгу.       «Сэр Пондохва, ты случайно не собирался рушить мир сегодня ночью?»       Лойсо медлит, аккуратно выводит надпись над рисунком, и только потом отвечает:       «Представь себе, нет», — и замолкает, не стараясь поддержать разговор. В конце концов, это просто неприлично — болтать со своим врагом о собственных планах, когда этот враг его ещё даже не поймал. Хватит и так дурацкой традиции с обменом записками и книгами, которые с завидным постоянством подсовывает ему Чиффа, и ладно хоть до поэтических сборников ещё не дошло.       Но Чиффе правила приличия, кажется, не знакомы вовсе.       «В таком случае, не хотел бы ты попробовать Куманское мороженое?»       «Нет, — решительно отвечает Пондохва. — Не люблю сладкое».       Чиффа, однако, приходит в восторг, вопреки его ожиданиям.       «Это прекрасно! Потому что я как раз хотел позвать тебя есть не его. И раз уж ты не занят, я через несколько минут буду у резиденции твоего Ордена».       Лойсо внутренне цепенеет.       «Я занят», — машинально говорит он — последняя глупая попытка защититься.       «Мир ты не рушишь, а всё остальное — чушь, по сравнению с тем, что я тебе предлагаю, — категорично отзывается Чиффа. — Выходи, сэр Пондохва, я уже почти у тебя под окнами».       Лойсо фыркает и демонстративно медленно спускается вниз, не забыв прихватить с собой книгу с вложенным в неё рисунком.       Чиффа, подумать только, и правда стоит чуть ли не под дверью, всего-то через дорогу. И, завидев Лойсо, улыбается и даже рукой машет. Лойсо вспомнить не может, когда его в последний раз был рад кто-то видеть. Это даже оказывается вдруг приятно.       — И как же это понимать? — насмешливо уточняет Пондохва, сам не замечает, как теребит пальцами огненно-золотые кисти, украшающие его лоохи.       — Скоро ночь, — будто бы объясняет Кеттариец. Щурит светлые свои глаза. — Ночь — это совсем другое дело, сэр Пондохва. Может быть, такой мир тебе даже не захочется уничтожать. Впрочем, это меня не так волнует. Главное — в этом мире нет ни Кеттарийского Охотника, ни Великого Магистра Ордена Водяной Вороны. А есть только Чиффа и Лойсо. И они уж точно друг другу не враги.       Пондохва замирает, как настороженный зверёк. Ему, признаться, очень нравится, как Чиффа произносит его имя.       — Ладно, если так, — соглашается он. — И куда же мы пойдём?       Улыбка Чиффы, хитрющая, как у целой дюжины горных лисичек, становится ещё шире.       — Тебе понравится, — обещает он. — А больше я пока ничего не скажу. Идём, — и ловко хватает Пондохву за локоть — видно, чтоб уж точно не вырвался.       Лойсо хмыкает, представляя, как они смотрятся со стороны, и скольким мирным горожанам придётся хвататься за сердце, когда Кеттариец и Пондохва будут проходить мимо под ручку. Даже почти готовится считать этих несчастных. Но Чиффа умело его отвлекает — почти без умолку треплется о каких-то глупостях, и ни слова, смотри-ка, ни про один из его заказов, будто и не наёмный убийца вовсе. Так, пустые городские сплетни.       Лойсо поддерживает игру, даже не вспоминает об Орденских делах. Как будто действительно можно на одну ночь избавиться от личин вездесущего Кеттарийского Охотника и безумного Великого Магистра, сбросить их, как надоевшую одежду. И быть только Чиффой и Лойсо. Которые не только не враги, а, чего уж тут скрывать, очень друг другу симпатичны.       И какой тогда смысл убивать друг друга?       Так что Лойсо включается в разговор, звонко смеётся над историями Чиффы, азартно спорит с ним и даже, подумать только, не испепеляет ни одного прохожего.       А потом люди вокруг постепенно исчезают как-то сами собой. Зеленоватая луна замирает над городом, Лойсо подставляет лицо её шелковистым лучам.       — Хочешь, зайдём выпить камры? — спрашивает Чиффа.       — Вот ещё, — усмехается Пондохва. — Не буду я её пить неизвестно где.       — Здесь очень даже ничего! — делано оскорбляется кеттариец.       — Это ты ещё мою не пробовал, — снисходительно поясняет Пондохва. Глаза Чиффы странно вспыхивают, он ехидно улыбается, и в зелёном лунном свете улыбка почти похожа на оскал.       — А ты дашь попробовать? — спрашивает он и как бы невзначай перемещает пальцы Лойсо на запястье. Тот делает вид, что ничего не замечает, отбрасывает за спину длинные светлые волосы.       — Посмотрим, — говорит и почти нежно улыбается Чиффе, так что у того дух захватывает.       — Выдержишь до утра? — шёпотом спрашивает он у Пондохвы. — Ты смотри, чуть что, сразу доставлю тебя домой.       — Я хочу гулять, — высокомерно фыркает Лойсо. Руку так и не отбирает. На улицах уже никого нет, и можно не волноваться, что кто-то увидит, но он всё равно вертит головой по сторонам, прежде чем сжать ладонь Джуффина в ответ. Тот тут же переплетает пальцы, подносит руку к лицу и бережно прикасается губами.       — Не беспокойся, душа моя, — ласково произносит. — Пусть только кто попробует тебя тронуть или хоть слово сказать.       Лойсо головой качает — Чиффа, ну ты сам-то думаешь, что метёшь? Это кто же может меня тронуть, ну ты сам хорошенько подумай. А ещё — ему отчаянно приятно, в груди щемит от восторга, прижался бы и мурлыкал громко, как деревенский котёнок, только бы Чиффа и дальше так о нём заботился.       — Будешь варить мне камру, а я — таскать тебе семислойные кеттарийские бутерброды, — со смехом обещает сэр Халли. Лойсо закатывает глаза, а внутри всё разгорается горячее и уютное.       — Какой же ты прекрасный, — Кеттариец говорит, будто ему и минуту сложно помолчать. Улыбается таинственно и фразу не продолжает. Лойсо его не спрашивает — ему нравится молча идти по тихим, звонким от приглушённого света, как лёд, улицам, да слушать эхо собственных шагов, Чиффа-то ступает совсем беззвучно… Пондохва жмурится так, что под веками и на ресницах вспыхивают россыпи мелких искр.       — Нам вот сюда, — заговорщически шепчет Чиффа, ловко сворачивая в крошечный переулок, так что Лойсо чуть не запинается на повороте. Джуффин аккуратно ловит его за талию и удерживает, на пару секунд утыкается лицом в волосы.       А потом плутовски улыбается и тащит разомлевшего Пондохву за собой. Лойсо в отместку больно обжигает пальцами его ладонь и смеётся. Чиффа смотрит на него укоризненно:       — Ну и что же ты творишь, сэр Пондохва? Я тебя тут на свидание веду, а ты…       — А мне можно, — усмехается Лойсо, старательно обходя страшный вопрос, действительно ли это свидание. — Я сумасшедший.       — Вот ещё, безумием от тебя не пахнет, — хмыкает Кеттариец. Даже носом в его шею на пару секунд утыкается и шумно принюхивается, проверяет.       — А чем тогда пахнет? — совершенно искренне спрашивает Лойсо. Чиффа подтаскивает его к себе ближе, греет дыханием кожу шеи, ключицы и уха.       — Огнём, — говорит серьёзно, — ветром и водой. Одновременно. Пеплом и кровью тоже, но не сильно, в самый раз для горечи. Мне нравится.       И в трактире они, конечно, не задерживаются надолго, но Чиффа всё-таки пьёт камру, а Лойсо демонстративно морщится в ответ, а на языке чувствует горечь и соль, смешанные со сладостью, но так и не вспоминает потом, что же такое ел. Лойсо знает — всё, что было этой ночью, в ней и останется. Не повторится никогда. И именно поэтому ночь зовёт, стучится в низкие окна ветвями деревьев, и почти невозможно сидеть на месте, Пондохва ёрзает, как мальчишка, не дождётся, когда же они, наконец, пойдут дальше. Чиффа лукаво смотрит на него, так и хочется щёлкнуть Кеттарийца по носу.       Лойсо привык потакать подобным желаниям, и сэр Халли делано прикрывает нос, смеётся, кивает и всё-таки встаёт. Хозяин трактира, кажется, и не ждал, что они расплатятся, надеялся самому остаться бы целым, но то, что случилось этой ночью, останется в ней же, и Лойсо преувеличенно тщательно отсчитывает монетки, прежде чем выйти обратно в сумасшедшую, неправильную ночь.       Они идут, и любопытный Кеттариец, смеясь, тянет Лойсо в любой мало-мальски интересный двор. Пондохва фыркает и морщит нос каждый раз, но не сопротивляется. На прохладной от ночного воздуха мостовой крепко свиваются в объятьях две тени — дымчатая и угольно-чёрная, рваная, как от языков пламени. Тени понимают всё куда быстрее хозяев.       — Хочешь — понесу тебя на руках? — дурашливо предлагает Чиффа.       — Нет уж, спасибо, — фыркает Лойсо и демонстративно взмывает над землёй — примерно до уровня плеча своего спутника. Чиффа усмехается и хватает его за лодыжку, тянет вниз. И, когда Пондохва в порядке одолжения действительно спускается, заставляет камни мостовой прозрачно звенеть под его ногами.       Лойсо притворно досадливо поводит плечами. Впрочем, в бесшумности походки с Кеттарийцем ему в любом случае не тягаться, и какая тогда разница? Да и звенит ничего так. Красиво.       Мостовые идут волнами под их ногами, того и гляди, обнажится жемчужное дно. Каменные волны раскаляются под шагами Пондохвы, истекают смешливым цветным паром, пахнущим травами и росой.       «Это совсем не похоже на дневной Ехо, — думает сэр Лойсо. — И как я ненавижу его днём, так мог бы любить ночью».       Он украдкой смотрит на Чиффу — не твой ли это всё-таки план, кеттарийская ты морда? Заставить полюбить Мир и расхотеть уничтожать его.       Но Кеттариец абсолютно безмятежен, он неуловимо хватает Пондохву за руку, цепко сжимает пальцы — не вырваться. Но Лойсо и не старается, в общем-то. Ему странно тепло и спокойно рядом с Чиффой. И зачем убегал всё это время, вот загадка.       «Интересно было бы сейчас сходить на Тёмную сторону, — думает Лойсо. — Ну не может же она сейчас быть такой же, как днём?»       — Пойдём сюда, — шепчет Джуффин и затаскивает его в ближайший дворик. Усаживает Лойсо на скамейку качелей, сам становится рядом и медленно раскачивает. Лойсо низко опускает голову, чтобы упавшие вперёд волосы закрывали его лицо. Это всё чужое, не его, искажённое лунным светом и ночными тенями.       Но Чиффа здесь, и лунные блики весело пляшут на его одежде.       — Ты чего это, сэр Пондохва? — ласково спрашивает он. Садится рядом, отталкивается ногой от земли. Воздух дрожит и рассыпается трепещущими цветными осколками, растворяющимися в свете.       Весь мир — и танец, и качели, и осень, и можно падать в него, крепко держась за руки и почти не дыша.       Чиффа обнимает Лойсо за плечи и прижимает к себе, делая мир ещё немного нестабильней, словно добавляет лишнее измерение к времени и пространству, и качаться узкая скамейка теперь может ещё и туда.       Качели тихо скрипят. Сэр Халли прячет руку под полу лоохи и достаёт из Щели между мирами чашку горячего душистого напитка.       Они пьют вдвоём, сталкиваясь носами, обжигаясь то ли им, а то ли друг другом. И мир послушно замирает, не становится с головы на ноги — специально для блистательного сэра Лойсо Пондохвы.       — Уже придумал, как будешь меня вытаскивать оттуда, куда завёл? — лениво спрашивает Лойсо. Он бы решил, что пьян, если бы не знал, что такое в принципе невозможно. Впрочем, кто их знает, эти напитки из иных миров. Вон, Чиффа как смеётся, и глаза сверкают весёлыми огоньками. Лойсо искренне любуется, в кои-то веки физически ощущает, как его лицо течёт и плавится, меняясь.       — Только без Тёмного пути, — предупреждает он и смеётся в ответ неожиданно для самого себя: — А то неинтересно.       Глаза у Чиффы тут же вспыхивают ярким азартным пламенем.       — Как-нибудь вытащу, — обещает он и прикасается губами к запястью Лойсо, мол, не бойся, не оставлю твой Орден без Великого Магистра, во всяком случае, сейчас, а потом может быть всё, что угодно, абсолютно всё, может, и заберу тебя к себе и никому больше не отдам, а на деньги, которые мне за это заплатят счастливые заказчики и простые горожане, накуплю тебе же подарков. И пусть потом мучаются, поняв, какого сокровища лишились.       Лойсо только головой качает. Он не слушает мысли Чиффы, но следит за их течением, и внутри от этого щекочут удивительно тёплые звёздочки смеха.       Он никак не может привыкнуть, что кто-то по-настоящему вот так думает о нём.       — И совсем не смешно, — поднимает брови сэр Халли, хотя его интонации говорят совсем другое. — Ты у меня трепетный и хрупкий. А что грозный донельзя — это уже другой вопрос.       Лойсо молчит. Думает, с каких это пор он «у меня» для Чиффы. Но опять ничего не спрашивает. Отталкивается ногой, раскачивается — этой ночью это, пожалуй, самый простой и доступный способ разбить мир на части.       — Пойдём, — говорит первым и диковинной птицей слетает с качелей. Чиффа почти мгновенно вскакивает вслед за ним. Они покидают цветной дворик с его скрипучими качелями, в котором, оказывается, так сладко пахнет весной.       Осень, царящая на улицах, нравится Пондохве гораздо больше. Осень — маленькая смерть, и Лойсо точно знает, что если Мир всё-таки когда и рухнет, это случится непременно осенью. Но просто гулять с Чиффой и чувствовать под ногами резную шуршащую листву, укрывшую мостовые — это тоже неплохо. Век бы так ходил.       — Опять о чём-то задумался, душа моя? — качает головой Кеттариец. Тяжело вздыхает, словно говоря, что прекрасным до неприличия и ровно настолько же мятежным Магистрам иногда следует вообще прекращать думать, а вместо этого смотреть по сторонам, щурить тёмно-зелёные — не чужие серые и раскосые — глаза, отбрасывать за спину тяжёлые жёсткие пряди светлых волос и принимать восхищение и любовь. Целоваться под фонарями, кстати, тоже неплохо бы, но с этим Чиффа, так уж и быть, готов повременить немного. Но потом — обязательно.       И чтобы точно уж не забыть об этом, он разукрашивает витые уличные фонари в разные оттенки.       Лойсо опускает голову снова, так что цветные бусины у виска неровно перестукиваются. И тогда Чиффа просто берёт его аккуратно за руку и ведёт по холодной от звонкого ночного воздуха улочке.       Лойсо прекрасно знает, что в Ехо нет рек, кроме Хурона, но, когда они переходят по узкому, выгнувшемуся кошачьей спиной мостику, и идут по набережной, а под ногами больше не разноцветные камни, а влажная тёмная земля, он почти не удивляется. Ему бы спросить, где они, но он не хочет — какая разница, Чиффа обещал, значит, выведет, а сейчас не время. И пока можно просто идти, тонуть по колено в тумане, держаться за чужую руку и совсем забывать, кем они с Кеттарийцем станут друг другу днём. Но вот сейчас Лойсо на такой вопрос ответить бы не смог. Никто и не спрашивает. Чиффе не до того, а больше на этих странных туманных улицах никого нет.       Пондохва украдкой читает написанную на незнакомом языке табличку с названием.       — Ну как, нравится тебе наше свидание? — спрашивает, довольно щурясь, сэр Халли. В голосе — законная гордость, конечно, кто бы ещё так сводил тебя погулять, а, сэр Пондохва.       — А это именно свидание? — делано лениво уточняет Лойсо, останавливается, прислонившись к кованой ограде, смотрит в текучую тёмную воду.       — А то что же ещё, — серьёзно заверяет его Джуффин. — Давать чирикать в моих книгах — это ещё куда ни шло. Ходить вместе по трактирам — тоже вполне себе. Но вот такие прогулки, душа моя, это уже именно что свидание.       Лойсо замирает. Сколько раз они называли так друг друга в записках, но слова, произнесённые вслух, обретают особую силу, звучат древними заклятьями, противопоставить которым Лойсо нечего. Поэтому он молчит, и туман замирает на месте рядом с ним, и вода молчит его словами.       — Ну что ты? — Чиффа кладёт руку ему на плечо. — Это ни к чему не обязывает тебя, сэр Лойсо.       Пондохва устало опускает голову ему на плечо. Кеттариец гладит золотистые волосы. Река у их ног — безграничная тьма, не вода и даже не время. Из мрачных глубин смотрит на них, как из-под карнавальной вуали, смешливый сияющий Хумгат.       Только нырни.       Лойсо спускается к воде и склоняется над ней, так что тяжёлые пряди волос почти касаются сияющей тёмной поверхности. Зеркало искажается. Чиффа совершенно не слышно шагает за ним. Снова — в который уже раз — берёт за руку.       — Пойдём, — говорит и улыбается, — туда.       Там, куда он показывает — жемчужное переливчатое ничто. Туман застилает мир. Ткань лоохи становится влажной от размеренного дыхания пустоты.       Чиффа привычно скользит в серебристом, в цвет его одежды, мареве, щурится от удовольствия, вдыхает незнакомые запахи.       Река остаётся за спиной. На этот раз.       Лойсо задумчиво сминает в руке шуршащий сухой лист. Он сейчас — настоящее живое пламя, огонь, вырывающий из ничего знакомые очертания. И поэтому сапоги всё ещё мягко касаются мостовых — с робко проступающими в тумане цветными камнями.       Пожелай Лойсо — даже разрушать бы ничего не пришлось, Мира нет, как нет города, и можно просто утонуть в дымчатой пустоте.       Но вот загвоздка — сэру Лойсо Пондохве неожиданно нравится Мир, в котором сэр Джуффин Халли может держать его за руку и вести за собой.       И потому — они стоят на мосту через Хурон. Тумана больше нет. Лойсо сладко зевает, зябко поводит плечами и прижимается устало лбом к Чиффиному плечу.       — Я хочу домой, — сонно признаётся он. — Только не Тёмным путём, помнишь?       — Помню, — ласково отзывается Кеттариец. Поддерживает Пондохву за талию. — Если ты совсем устал, душа моя, можем пойти ко мне. Отсюда недалеко, а до твоего Ордена — топать и топать.       Он, наверное, и не надеется, что Лойсо вот так просто согласится. Но Пондохва поднимает голову, кое-как фокусирует взгляд и бесшабашно улыбается:       — А давай, Чиффа. Пойдём к тебе.       Чиффа в восхищении. Он на пару секунд прижимается губами к запястью Лойсо и замечает:       — Предложение понести тебя на руках всё ещё в силе.       Пондохва тихонько смеётся, глаза у него сияющие, как неверный огонь иного мира. Он качает головой и снова перестаёт касаться ногами земли. Чиффа остаётся внизу — Охотник и Проводник. Впрочем, в предрассветной темноте, меняющей все очертания, он чуть не проходит мимо своего же дома, в последний момент останавливается. Лойсо изящно опускается почти на порог, позволяет поймать себя в объятья.       — Скоро утро, — негромко произносит он. Улыбается. Того и гляди — огонь безумный, золотой и яростный сорвётся с пальцев. — Утром мы снова начнём друг друга убивать?       Лицо Джуффина — непроницаемая маска.       — Что за чушь, — фыркает он. — Утро не наступит, пока не понадобится нам. Я совсем не хочу тебя убивать. Ловить — другое дело, но с этим мы и ночью прекрасно разберёмся.       Лойсо кивает, улыбка — то ли бешеная, то ли мечтательная, сам не разберёт, — не сходит с его губ.       — Я совсем не против, чтобы ты меня ловил, — милостиво соглашается он. Всё-таки переступает порог.       Оставляя утро снаружи.