мне не гладить твои колени, синяки, прозрачные вены

‎так далеко зашли, что дальше разве что вплавь или - шутить про нередкую птицу на середине днепра сколько бы я не бежал, мне уже ничего не догнать ни приручить, ни обнять, ни удержать в руках правды на грош в словах: как бы ни падал, держись сказанное "живи" не значит "никто не умрёт" но нечего больше сказать, шепчу еле слышно: бежим? и, закрывая глаза, ныряю под треснувший лёд

            (с)вечный кай.

насколько тэхен помнит, мальчик из дома напротив всегда ошивался где-то поблизости, в глубине души являясь для него далеко не тенью или хвостом, а чем-то существенно большим, возвышающимся. их совершенно глупое знакомство прошло мимо него приглушенной вспышкой, и тэхен, глупо зациклившись на принципе carpe diem, пропустил моменты, где они связывают себя узами дружбы и обязуются быть незаменимыми, от того и единственными друг для друга. может потому, что этих моментов и не было вовсе. чонгук в понимании тэхена антиквариат; старенький магнитофон с барахолки, который покупают и кладут на полку просто для того, чтобы был. он вроде бы и ценен, но бесцельно доживает свои дни в пыльном уголке, с которого его возьмут лишь дважды: чтобы вспомнить былое , проглотить накатившие слезы от ненужных, но важных воспоминаний, и для того, чтобы забыть - выкинуть на мусор к другим - таким же бесполезным - оставляя все прожитое где-то позади. чонгук для него среднестатистическое "ничего", приукрашенное на самой верхушке крошечным и малозначимым"почему бы и нет". тот хочет заботиться и делиться своей, по всей видимости, нерастраченной нежностью, а тэхен просто позволяет, хоть и такое чрезмерное внимание порой выводит его из себя. чонгук заклеивает пластырем пальцы тэхена, когда тот в очередной раз режется острой бумагой хрустящих книжных страниц, и целует в кончики совсем невесомо, просит быть аккуратнее. чонгук обрабатывает и бинтует его локти, колени, щиколотки, когда тэхен снова спотыкается о неувиденный камень и падает, проезжаясь по асфальту кожей. чонгук делает за него домашнее задание, когда тот лежит в кровати с температурой, предварительно прошедший осмотр чонгуком - тот дает ему лекарства, поит горячим чаем и наказывает не подниматься и не обращать внимания на крики по ту сторону стен; ссоры матери и отчима стали чем-то привычным, но иногда - очень часто - тэхену хотелось отрезать свои уши, а следом и глаза, чтобы не слышать слова о собственной ненужности и бракованности, которые он, к слову, и без того себе прописал, чтобы не видеть, как мужчина грозит задушить мать шнуром от телевизора. когда глухие удары, сопровождаемые ругательствами, за дверью слышатся особенно сильно, тэхен накрывается подушкой и зажмуривает глаза до мерцающих крупинок звезд, прикусывая в кровь потрескавшуюся губу. в такие моменты в чонгуке что-то ломается, а позже ломается и запертая на замок дверь. чонгук, спрятавшись за шкафом, с небывалой печалью и злостью смотрит через щель на то, как мужчина тащит тэхена по полу практически за шкирку, и не может ничего сделать. он слышит и видит, как того бьют, и продолжает жаться в самый угол, даже не пытаясь оттереть слезы с щек, давится собственной беспомощностью и скулит куда-то в кулак, заметив буквально пролетевший мимо него тэхенов силуэт. секунда - глухой звук столкновения чего-то тяжелого - вероятно, головы - о мебель, протяжной вой, и тишина. следующие часы чонгук сидит рядом с тэхеном в гараже, куда тот сбежал, не желая становиться зрителем последующего сценария, являющегося хоть и привычным, но все по-прежнему невыносимым, и снова клеит пластыри на новые ссадины и залечивает бережно образовавшиеся синяки и гематомы, с выносливостью слушая обрывистые тэхеновы реплики, всхлипы и "как же я ненавижу всё это." тэхену только семнадцать, но за эти два года он успел пройти через многое, успел взрастить в себе истинную ненависть ко всему живому и научиться отплачивать жизни той же монетой; первый его секс случился в пятнадцать, когда парень только-только приехал в новый город и поступил в новую школу, сразу связавшись с плохой компанией и став для нее неким подобием "тайного оружия", которым ребята пользовались в случае необходимости закупиться дурью или соблазнить какого-нибудь торчка с пристрастием к симпатичным, молодым мальчикам. фактически, тэхен не являлся объектом вынужденных актов или изнасилований, потому что на "миссии" ходил полностью по своей воле, перед этим тщательно накидавшись и подготовившись. первым его партнером стал богатый мужчина лет двадцати шести, который должен был толкнуть им качественную траву. в этой ситуации тэхен - своего рода приложение, задобрение и аргумент для возможной скидки в виде "хватай и бежим" и "сам справится". вот только он так не думал: крышу в моменты осознания того, что его кинули сносило не по-божески. он находился в руках зверя, который в любой момент мог придушить симпатичного мальчика кожаным ремнем своих брюк. всего лишь одно лишнее движение, и все - ты прикончен. но тэхен оказался фартовым. этот мужчина был крайне очарован им, и после проведенной вместе ночи предложил обеспеченную жизнь взамен на полное покровительство и преобладание. и лежа там, на плече наркобарона со стажем и внюхиваясь в резкий запах одеколона, тэхен невольно задумывался о том, что было бы вполне неплохо сдаться в чьи-то руки, расписавшие перспективы по полочкам. но потом понимал, что нет - такая жизнь его не устроит; тэхен искал свободы, будучи выросшим в клетке, ему претило становиться для кого-то верной собакой, готовой брать в рот по одному лишь велению. сподручней было оставаться тем, кем он был, дожидаясь фатального исхода собственного существования. рано утром он сбежал, оставив на подушке отрезанный локон своих волос в качестве извинения и благодарности за то, что позволил жить. дальше - рутина. тэхен снова влился в ту самую компанию, снова помогал им, снова шел ва-банк и только одно оставалось неизменным - непреодолимое желание ходить по краю обрыва, играя со своей жизнью. он ненавидел себя, но при этом оставался в глазах других кем-то возвышенным и недосягаемым; люди боялись презрительного и уничтожающего взгляда, хоть и его обладатель был всего лишь пропащим мальчиком, выбравшим неправильный путь. тэхен нарочно резал запястья, не доходя до вены, обмазывал веревку мылом и накидывал узел на шею, так и не выбив табуретку из под ног. тэхен голодал днями, а потом напивался до беспамятства, уничтожая свой желудок из раза в раз. тэхен глотал таблетки, после чего просиживал часы над унитазом с двумя пальцами во рту. он разрушал себя, но при этом не позволял умереть. ему хотелось внезапной, совершенно непредсказуемой смерти и самое главное - не от своей руки. тэхен хотел почувствовать себя счастливым хоть однажды, улыбнуться искренне своему отражению в зеркале, а уже на следующей день оказаться лежащим на асфальте с простреленной дырой в виске. потому что большего не заслужил. единственным светом в этих потемках был чонгук, но тэхен воспринимал его помощь как само собой разумеющееся, беря в условность каждую залеченную рану и каждый зацелованный синяк. он никогда не говорил "спасибо", не отвечал взаимностью, не смотрел на него значимее, чем смотрит на свою тень. и все бы ничего, вот только мальчишка с мерцающим, но таким грустным взглядом оказался стойким, выносливым и влюбленным совершенно по-детски. он ничего не ждал, не выпрашивал благодарности, не давил - чонгук просто находился рядом, и этого было вполне достаточно. - если я не зарежу его в ближайшее время, то вскоре зарежусь сам, - слышится последний всхлип, тэхен вытирает слезы и смотрит в напряженное лицо напротив, усмехаясь. - чего насупился? осуждаешь, да? чонгук тяжело вздыхает и клеит последний пластырь на покрасневшее запястье, задерживаясь на секунду и проходясь указательным пальцем по нежной коже. - я с тобой хоть на смерть - и без того знаешь. не говори так больше, - у него в глазах далеко не обида, а что-то абсолютно иное, очеловеченное честностью и безграничной любовью, - ты только позволь мне хранить твою жизнь. хранить то единственное, чем я дорожу сам. не убивай себя раньше времени. - мне нужна иная смерть, чонгук. не хочу типичных концовок, где в последней сцене обязательно есть деланно-сочувствующие ебала родителей и слова "дата и место самоубийства". хочу умереть не здесь. они же не найдут меня тогда. вдруг в канаве закончу? - тэхен. молчание. чонгукова рука тянется за чужой, приближая к своей груди - туда, где находится горячее любящее сердце, заполненное до краев отчаянным и неоправданным чувством. он своим проникновенным взглядом говорит, что бьется этот бесполезный орган только ради тэхена, ради него и перестанет. и все это такое банальное, терпкое, прогнившее еще задолго до их существования, но не потерявшее присущие им ценность и значимость. они вдвоем - потерянные промежутки во времени. тэхен застрял на начальной стадии, потеряв не только карту с компасом но и что-то, удерживающее его когда-то в этом мире - позволил своему духу разлагаться до тех пор, пока очередь не дойдет до плоти. чонгук безвозвратно застрял в этих необъяснимых чувствах; он любит давно - наверное, раньше, чем появился на свет, предрасположено. любит не той любовью, коей привыкли обмазываться люди, а той, от которой вся жизнь превращается в один сплошной долг и необходимость защищать, быть рядом. - ты совсем глупый. я же не ценю все это, мне по большему счету плевать. почему возишься со мной таким, а? - спрашивает тэхен совсем тихо и устало, когда молчание становится невыносимым. чонгук смотрит на лицо напротив себя, и улыбается полюбовно, заставляя его отвести взгляд и смутиться на какое-то мгновение, а потом припадает к тэхеновой шее внезапно - не целует, только дышит горячо и рвано, вдыхая запах кожи, почти что плачет. - l’amour est aveugle. и ему не приходится повторять - тэхен все понимает. // чонгук осознает, что все зашло слишком далеко, когда, возвращаясь домой, замечает избитого и пьяного тэхена возле клуба, истерично смеющегося, даже не пытающегося увернуться в очередной раз от удара какого-то парня и, кажется, разбитого. и осознание этого - не неожиданное, он знал, что в какой-то момент тэхена должно переклинить, но не думал, что это случится так скоро. с первого взгляда - ничего особенного. тэхен, как тэхен - рисковый, плюющий на все, ходящий по краю обрыва. но если хорошо приглядеться, то можно понять, что сейчас он находился на той самой грани, после которой могла наступить абсолютная пустота. он сам подставлялся под удары, желая оказаться избитым насмерть и, как он и хотел, не от своей руки. но чонгук не позволяет. он подходит ближе и с какой-то демонический силой отталкивает этого парня, замахивается и попадает точно в челюсть, берет еле дышащего тэхена под локоть, закидывая его руку на свое плечо, и доходит до ближайшего такси, называя адрес. тэхен на его коленях в машине хрупкий и маленький - бормочет что-то в бреду о красивых огнях города за окном, о проплывающих мимо них деревьях. чонгук кивает без остановки на тэхеновы слова, оттирает рукавом своего свитера кровь с чужого лица, и целует отчаянно в вспотевший лоб, пытаясь держать себя в руках и не расплакаться под будто бы назло включенных the smiths. - ...и вон тот свет - самый яркий, ты видишь его? выплывает из веток прямо сюда - к нам. он красивый, только искусственный и не греющий. совсем как я, правда ведь? ч-чонгук, мне очень больно. чонгук хочет закричать, что - нет, не правда, что тэхен настоящий и что рядом с ним чонгуку хорошо, тепло и уютно, как если бы он сидел на горячем песке в солнечной калифорнии. и что он - единственный, с кем хочется убежать из этого гниющего города на всех задних, начать новую жизнь. чонгук хочет закричать, но тэхен скулит едва слышно и сжимает пальцами ткань его брюк. - потерпи, мой хороший, - единственное, что говорит он, и отворачивается к окну, напевая себе под нос sing me to sleep и ловя губами соленые капли, бесстыже скатывающиеся с щек. тэхен потерпит. обязательно потерпит. // когда они доходят до тэхеновой квартиры, дверь оказывается открытой, свет везде выключенным и безлюдно до звенящей в ушах тишины. чонгук решает, что его родители ушли куда-то, потому что не думали, что тому придет в голову посреди ночи сваливать в клуб и затевать драки. он снимает обувь и тащит все еще бредящего тэхена в ванную, где аккуратно, чтобы не задеть раны, снимает с него одежду, а позже и с себя. заходит вместе с ним в душевую кабинку, и, настроив воду на умеренно-теплую, начинает мыть. вычищает аккуратно мягкой мочалкой каждый сантиметр кожи, втирает в волосы шампунь с приторным яблочным запахом и смотрит беспрестанно в постепенно-проясняющиеся глаза. тэхен смотрит тоже - затравленно и умоляюще. шипит едва слышно, когда чонгук ненароком все-таки задевает раны, цепляется пальцами за его руки и смотрит. - помнишь те моменты, когда ёнгук брал в руки провод от телевизора и грозил придушить мать? так вот - придушил. теперь будет отматывать пару десятков лет в тюряге. понимаешь, чонгук? у меня теперь никого нет. он усмехается, а в его глазах - океаны отчаяния. чонгук смотрит шокировано, задерживает дыхание, а потом, закутав тэхена в халат, намазав синяки мазью и выведя из ванной, выходит на балкон и закуривает. через некоторое время тэхен прижимается к нему со спины, впервые обнимая, - и долго плачет. - у тебя есть я, тэ. плачет и смеется. // губы чонгука на его собственных - внезапно горячие и мягкие, и на вкус как мятные сигареты - покусывают слегка чувствительную кожу, проходятся по ней языком. чонгук целует по-новому - впервые чувствуя отдачу - желанно и раскованно. от обжигающих тэхеновых рук на шее хочется выть; и от этого проклятого запаха, вбивающегося в ноздри морским бризом, и от этих проклятых стонов на выдохах в поцелуи. тэхен отстраняется, тяжело дыша, и понимает, что все это время они оба плакали, и соль на их губах блестит под приглушенным светом лампы, и щиплет слегка незажившие раны на коже. - я тебя не люблю, чонгук. - знаю. и целует снова - отчаянно так, почти что грубо. - ни капельки не люблю. - не любишь. зато чонгук любит - безумно любит; и вылюбливает это тело полностью, выцеловывает каждый участок покалеченной кожи и задыхается от переизбытка чувств. тэхен просто позволил, отдался в надежные руки, а чонгук воспользовался его отчаянием, прекрасно понимая абсурдность и н е п р а в и л ь н о с т ь своих действий. но его сломленный мальчик рядом - открытый, горячий, нужный, и удерживаться рядом с ним просто невозможно. завтра утром всего этого не будет, совсем как в сказке про золушку, и тэхен пожалеет о своем моменте слабости, но сейчас чонгук целует его в место под ключицей, шепчет на ухо тихое "ты у меня первый" и - о, господи - ему еще никогда не было так хорошо. эта ночь для обоих проносится перед глазами, как вспышка. // 4:31 тэхен стоит напротив него, а в глазах у него отблески утренних огней - когда солнце еще не вышло, но небо постепенно начало пронзать потемки светлым полотном - и смотрит на чонгука затравленно, с сожалением, будто бы между ними ни какие-то жалкие метры, а тысячи миль в виде недопонимания. на трассе изредка проезжают машины, сигналя и светя раздражающими глаза фарами, и проносятся резко, мимолетно - почти как ускоренная сцена меж кадров. столько недосказанного и невысказанного, столько непрочувствованного. - я не хочу так. без тебя не хочу. я бы тебя любым принял, мы бы вместе прошли через все это, вместе бы и умерли. всю жизнь ты был моим светом, за которым я шел. ты думаешь, что это я спасал тебя, но на самом деле все было наоборот. смотреть в твои прекрасные глаза, в которых я видел больше мира, чем за окном - единственное верное лекарство от всех болезней. ты правда был моим первым. первым и последним. l’amour est aveugle, тэхен. жаль, что ты этого так и не понял. тэхен делает пару шагов вперед - чонгук отзеркаливает. только гораздо быстрее, почти что молниеносно, когда край двигающегося транспорта уже касается чужого тела. стоп-кадр - чонгук кричит во все горло и буквально выталкивает с дороги тэхена (а на деле же - воздух), попадая под кинетический удар сам. когда сырой асфальт пропитывается чонгуковой кровью достаточно сильно, а строчки из письма найденного утром на пустой подушке размываются из-за последних слез - мираж в виде тэхена пропадает. "живи, любовь моя." // 4:06 "чонгук, всё это пиздецки глупо, если честно. и письмо это, и почерк мой, и ты. ты - в особенности. самый глупый человек в мире. глупый, отчаянный...и любимый. ты сейчас, наверное, засмеешься (нет, точно засмеешься, я уверен) и назовешь меня пиздаболом, но выслушай для начала. ты любим, чонгук. всегда был. с самого начала, с самой первой встречи возле того супермаркета; я тогда в грязь упал и коленки себе поранил, а ты протянул мне руку. понимаешь, чонгук? ты всегда протягивал мне руку, не смотря на то, в каком дерьме я находился и насколько грязным был. я и понять не мог, за что мне такое счастье упало на голову, пытался найти в твоих действиях подвох. вся моя жизнь превратилась в бессмысленные поиски несуществующего - это как искать дорогу на эльдорадо. жаль, что твоей искренности и бескорыстности я тогда разглядеть не мог. я просто был помешан на своей никчемности, не видел вокруг себя ничего, только бездумно мучился и доставлял тебе проблемы. родители ведь правы были: я бракованный. с самого рождения был таким. на мне клеймо неудачника и идиота. самого настоящего идиота, который слишком поздно понял, что любит тебя, но при этом продолжил быть сволочью. это был мой шестнадцатый день рождения, чонгук. в доме снова ругань и крики, я сижу в спальне за тем самым шкафом и закрываю уши, думая о том, насколько же ужасна моя жизнь. а потом приходишь ты. заходишь как-всегда через окно, цепляешь невзначай край футболки за ручку и громко падаешь. я смеюсь впервые за день, и мы идем на крышу. там ты берешь меня за руку и мы ходим по краю, будто обезумевшие, ловим ртом падающие звезды и смеемся, смеемся, смеемся. вокруг нас вечность, и в те моменты я чувствовал ее благодаря тебе, благодаря твоим словам и твоему причудливому смеху. моя голова покоилась на твоих коленях, пока ты пропускал пальцы сквозь пшеницу моих волос и рассказывал выдуманные тобой истории. тогда я понял, что чувство, сдавливающее мои легкие, было далеко не атаковавшим меня пару дней назад бронхитом. я был влюблен. впервые влюблен. на тот момент я был грязным и использованным, но впервые влюбленным. и если это не провал, тогда что? чонгук, я так чертовски благодарен за то, что ты был рядом, за то, что спасал меня и не давал закончить в какой-нибудь подворотне, как самое ничтожное и пропащее существо. я так рад, что мне повезло быть любимым тобою. так рад, что повезло быть пропитанным твоими поцелуями и прикосновениями. ты въелся в меня, ты высечен на моей коже, ты снаружи, внутри - везде. я влюблен - и это самое страшное. ну не позволено таким, как я, любить таких, как ты, понимаешь? я не заслуживаю твоей любви ровно настолько, насколько не заслуживаю любить тебя сам. я пропащий и грязный. я ничтожный. а ты, ты чонгук - самое прекрасное, что есть в этом мире, самое светлое и теплое. я ненавидел твою заботу только потому, что не был достоин. я не отвечал тебе взаимностью только потому, что боялся дальнейших последствий, боялся своей слабости и того, что не смогу уйти из этого мира, когда придет время. сегодняшней ночью этот страх перешел все границы, потому что я внезапно осознал, что зависим. мне было страшно и боязно за то, что произошло с моей вдруг развалившейся семьей, которой я был и не нужен никогда. но мне было жаль мать так же, как и ёнгука. почему? наверное, сейчас ты бы ответил, что я хороший человек, ведь прощать убийство могут только святые, но чонгук, я ведь далек от святого. далек от тебя. ты был рядом, когда я чувствовал, что земля проваливается из под моих ног. ты целовал меня, когда я чувствовал, как в сердце разрастается дыра. ты всегда был рядом. а сейчас я бросаю тебя, как последний ублюдок. но иначе ведь никак, чонгук. мне нужно уйти, потому что рядом с тобой я допускаю мысль о возможном счастье, которого не заслужил. мне нужно уйти, потому что ты - моя слабость. мне нужно уйти, потому что я и без того достаточно потрепал тебе нервы. и жизнь. наверное, когда ты будешь читать это, я уже буду сидеть в украденной у соседа машине на пути к неизвестности. я позволю себе жить всего ничего, а потом сделаю то, за что меня убьют. смерть не от своей руки, как я и хотел. прости меня за всё, чонгук. ты любим. я умру с расцветшим сердцем и улыбкой на губах. живи, любовь моя. навсегда твой тэхен." чонгук опускает письмо на кровать и наконец выдыхает. холодно; дрожат руки. размытая помутнением рассудка и слезами реальность вырисовывает совсем близко - буквально в сантиметрах - тэхена, который протягивает чонгуку руку и ведет за собой. чонгук будет жить. будет жить где-то там - в другой реальности, куда люди попадают после смерти. он хочет верить, что такая есть, он будет дожидаться тэхена, а когда тот вернется к нему - больше никогда не отпустит. трасса, тэхен, стоящий напротив, рев машин. чонгук запомнил тэхена мягким, теплым и улыбающимся рядом с ним в постели. чонгук запомнил его слова, слезы, каждое прикосновение, каждый синяк, выглядевший как поцелуй вселенной. чонгук запомнил тэхена сломанным и разбитым. чонгук запомнил всё. и он дождется его в другом мире. обязательно дождется. а пока что он делает шаг вперед.