Coming home

Пробки. Километровые, муторные, н е в ы н о с и м ы е пробки. Хоть вешайся, ей богу. Жить в Москве — значит жить в пробках, где все считают только себя правыми, такие дорожные эгоцентрики, которым вообще параллельно на всех и вся. При каждом удобном случае нужно посигналить, поскандалить на других водителей (естественно абсолютных идиотов и придурочных рукожопов, которые права обязательно купили в переходе, за рулем вообще впервые, да ещё и наверняка оболбанны в ебеня) и проматерить все, так некстати загоревшихся красным светом, светофоры. Весь спектр прелестей такой поездки испытывал на себе Антон Шастун, который стоял в этих ненавистных пробках второй час, а они ещё даже в город не въехали. Нет, московские пробки парень мог совершенно спокойно переносить, даже находил в них некоторые плюсы, но с одним если. Если ехал с Матвиенко. А не с поехавшим крышей таксистом. Потому что это было просто невыносимо. Мало того, что это — не Сережа, не родной, любимый Матвиенко, который и рассмешит, и расскажет что-нибудь, и за руку возьмёт, и приобнимет, и поцелует, что б до дома было легче терпеть присутствие желанного тела, хотя нихера это не спасало, а лишь разогревало азарт, так а это был вообще непонятный мужчина, слушающий нелюбимое Шастуном "Дорожное радио" — 87,5 FM, что б его — и считающий своим долгом поучить своего пассажира жизни, рассказать как хорошо было во времена СССР, дать полную инструкцию по рассадке клубники и триста раз сквозь сжатые зубы, "вежливо" попросить парня не пинать его кресло ногами, гневно смотря на него, на что Антон чуть ли не рычал от досады, ибо ничего он не пинает, сидит себе спокойно, и вообще это у самого водителя в жопе что-то, блять, дергается. Лишь то, что у Серёжи, так некстати, оказалась непереобутая машина и он при всем желание не может забрать Шаста из аэропорта, сдерживало Антона наорать в голосовое мужчине, что он мудень последний. Он лишь уткнулся лбом в переднее сидение и шумно выдохнул, успокаиваясь и настраивая мозг на вторую, более нервную часть поездки. Такси въехало в город.

…

Во время поездки в городском трафике водитель и пассажир были солидарны в одном — такого распиздеца давно не было. Нет, конечно, вечер субботы никогда не был относительно спокойным в этом огромном мегаполисе, и все это прекрасно знали, но творившийся сегодня мрак на дорогах приводил в ступор даже бывалого водителя, который, в общем то, по идее, должен привыкнуть уже к такому. Но то, что по дороге к дому Матвиенко им попались четыре крупных аварии, две из которых случилось прямо на их глазах, не входило вообще ни в какие рамки, заставляя Шастуна чуть ли не выть от безысходности и желания доехать хоть куда-нибудь. А переживающий чуть ли не в три раза сильнее Матвиенко только подливал масла в огонь. Посоветовав Сереже закинуться корвалолом и лечь спать, Шастун завершил уже пятый за прошедший час звонок, не забыв оповестить мужчину о том, что ему еще долго ехать и что ждать его не стоит, ибо единственное на что он будет способен по приезду так это доползти до кровати, отрубаясь до утра.

…

Не, ну 6 часов от аэропорта до дома это конечно сильно. Расплатившись с таким же вымотанным, как и он, таксистом кругленькой суммой, Антон, поставив чемодан на снег, глубоко вдохнул свежий ночной воздух. Сигарета, зажигалка, первая за несколько часов затяжка. Удовольствие до дрожи в ногах. Ключи, писк домофона, лифт, такая родная дверь, снова ключи. Подгибающиеся колени от предвкушения, от накатившего чувства безразмерной любви и нежности, от того, как же сильно он соскучился. Тихий щелчок открывшегося замка и в нос проникает такой родной, какой-то то тёплый, уютный, дарящий ощущение дома запах. Запах Серёжи. Тихо войдя в квартиру, парень ставит огромный чемодан на кафельный пол прихожей, зажмуриваясь от разгоревшейся где-то внутри теплоты и небольшого кульбита желудка. Он почти дома, почти-почти, осталось только дойти до, видимо, заснувшегося мужчины, ибо в квартире было тёмно и никаких звуков не было слышно, и тогда он точно будет дома. Надо только дойти, только снять одежду и заснуть на своей половине кровати, которая ближе к двери, ибо Сережа боится, что ему продует спину от постоянно открытого окна. Уткнуться холодным, замерзшим за две минуты нахождения на улице носом в местечко за ухом, обвить руками - ногами крепкое тело, прижаться в попытке врости в любимого и глубоко вдохнуть запах крышесносного геля для душа. И все. Вон он дом. Антон скидывает ботинки как попало, небрежно вешает парку на крючок, с которого она уже через пару секунд падает и, не включая нигде свет, по памяти идёт в сторону спальни, дверь которой слегка приоткрыта. Зайдя в комнату, прохладную от открытого окна, он закрывает дверь, бесшумно проходит до источника холода, закрывает его, на секунду останавливая взгляд на детской площадке, укрытой снегом. Шастун быстрым движением снимает свитер, бросая его куда-то на рядом стоящее кресло, скидывает как попало джинсы, выворачивая их, как в детстве, наизнанку и оставляя их так же валяться бесформенной кучей на полу. Следом летят носки и футболка. И только тогда, оставшись почти нагим, он может позволить себе посмотреть на кровать, потому что знает, что не сможет оторваться. Сережа лежит на его половине кровати, уткнувшись в его подушку, в его футболке. Е г о. Все его. Сердце бухает как умалишенное, когда Антон медленно отодвигает тяжёлое одеяло, и так же медленно и осторожно забирается под него, успев немного подмерзнуть в прохладном из-за проветривания помещении. Матвиенко начинает ворочаться и что-то бурчать, когда чувствует прогнувшуюся под чьим-то весом кровать. Антон заворачивается в одеяло, ближе придвигается к всегда горячему торсу и, переплетая холодные ступни с теплыми, впитывает долгожданное тепло. Сережа вздрагивает, переворачивается на бок и сонно разлепляет глаза. Видит улыбающегося Шастуна, широко распахивает глаза, не веря, что этот чудик таки добрался домой и, без лишних слов, притягивая парня за худую талию, взваливая на себя холодное тело, согревая. Антон что-то мурчит ему в ключицы, пробираясь руками под шею, крепко обнимая, и сильнее обхватывает бедра мужчины своими ногами, вжимаясь в него. — Тох, Тох, ты чего, не души, — хриплый шепот в самое ухо. Антон как будто детонирует и резко вскидывает голову, сверкая в темноте комнаты глазами. Пара секунд борьбы взглядов, и вот они уже как сумасшедшие терзают любимые губы. Антон бездумно оглаживает колючие щеки и шею, выцеловывая то верхнюю губу, то нижнюю, Сережа опускает руки ниже, за ягодицы приподнимая парня, заставляя нависнуть над собой. Через долгие секунды они отрываются от губ друг друга, перемешивая дыхания, учащенное и обжигающее, лежат, соприкасаясь лбами, лаская взглядом лица друг друга. Антон сползает вниз, ложиться головой на грудь мужчины, кладя его руки себе на спину, и закрывает глаза, уравнивая дыхание. Чувствует, как Матвиенко натягивает на них двоих одеяло, закрывая его плечи и, размеренно дыша, обнимает парня. И все тревожащие мысли уходят далеко и надолго. Потому что он дома.