Разбивая своё сердце

      Дрогон — всё, что у неё осталось.       Последний спрятанный нож.       Туз в рукаве.       Когда они остаются вдвоём, она говорит с ним на древнем языке; языке, которого нет уже несколько сотен лет. Её самой не должно быть — Дейенерис Бурерождённой. Она — пережиток прошлого со своей древней магией и драконами, которые все мертвы. Будущее за технологиями, за которые вцепились друг другу в глотки её враги, не считающие её достойной угрозой.       Серсея кривила свои красивые губы в змеиной, совсем не львиной улыбке, смотрела на неё свысока, окружённая дроидами — чёрными, ужасающими машинами, которые вполне могли бы Дейенерис разорвать на части.       Все они не воспринимают её всерьёз — даже убивать не спешат, позволяя себе поразительное легкомыслие: что она, одна-единственная девчонка из некогда великих Таргариенов, сделает? Без денег и власти, с одним своим именем высоко не взберёшься. Дейенерис стискивает лишь крепче челюсти до обозначающихся желваков, терпит и ждёт, подтачивает основу в чужой крепости, собирая вокруг себя надёжных и верных ей людей, верящих в силу древней магии и покрывшееся вековой пылью величие её семьи.       Дрогон сидит на полу, уткнувшись лбом в её колени, и Дейенерис — имя перекатывается на его языке, зажигается искрой — гладит его по волосам, коротким и жёстким; они приятно колют пальцы.       — Совсем скоро, ñuhys zaldrīzes.       Он почти урчит, как настоящий кот. Рядом с Дейенерис он становится другим: безумный оскал перетекает в почти мягкую усмешку; он любит обнимать её со спины, когда Дейенерис срывается после долгих совещаний. Она тут же притихает в его руках, согреваемая чужим жаром.       Она смотрит на алеющий закат за окном и думает о жидком пламени в дрогоновых венах.       Пламени, которое может сжечь всё, что угодно.       Кроме неё.       И поэтому дикий, почти безумный Дрогон сожжёт весь мир, стоит ей улыбнуться и произнести одними губами:       Дракарис.       Но ещё рано. А за все эти годы Дейенерис научилась ждать и может потерпеть ещё немного.       Дейенерис полыхает ненавистью, а Дрогон — чистым огнём. Его вены подсвечены, а голубое в глазах всё чаще перекрывается рубиновым. Он кровожаден и совершенно неуправляем на поле брани, стоит Дейенерис ослабить цепи контроля; его боятся — монстра, заключенного в человеческом теле. Практически никто не знает, но все чувствуют окутывающую угрозу.       Только Дейенерис боятся куда больше: она по своей человеческой натуре чудовище — то, что притаилось в тени за мягкими улыбками.       Она однажды находит Дрогона под утро в ванной, смывающим с себя кровь, и её — целое море. Дейенерис подходит к нему со спины и проводит руками по шрамам на спине, бурым разводам.       Он оборачивается.       — Дени?       Так звал её брат. Безумный, слабовольный и самовлюблённый Визерис. Унижающий её и готовый продать за любую призрачную надежду о возвращении былой власти Визерис.       Дейенерис любила его.       Дейенерис ненавидит его даже посмертно. И дитя дракона, названный его именем, погибло, будто имя брата проклято. Ещё один — Рейегаль — не пережил лихорадочных метаморфоз. Остался только Дрогон. Но это не значит, что ему всё позволено.       Она хватает Дрогона за шею, хотя он ей руку переломать может на мелкие осколки костей, что и не соберёшь потом. Но он позволяет, хотя и по-звериному обнажает зубы: от дракона с каждым днём в нём всё больше, чем от человека; будто бы ящер растёт в нём каждый день, выгрызая иную, неугодную ему природу.       — Не называй меня так, — Дейенерис шипит ему в лицо, с контрастной нежностью проводя пальцами свободной руки по его колкой от щетины щеке.       Дрогон упрямится, но всё-таки опускает веки, принимая её условия.       — Как скажешь, Бурерождённая.       И отворачивается. Шрамированная кожа на лопатках натягивается, будто вот-вот прорвутся крылья, и Дейенерис на мгновение становится страшно от поражающей в сердце (если оно у неё действительно есть) неизвестности: сколько в нём осталось любви к ней, вытесненной жестокостью — той, что она сама воспитала?       И будет ли её любить беспощадный огнедышащий монстр, когда придёт срок?       Когда время истекает, просачивается песчинками, что не ухватиться и не сжать в ладони, Дейенерис сильна как никогда: у неё есть воины, оружие, деньги и власть. У неё есть Дрогон.       Дрогон, ревущий по ночам не своим голосом, сотрясающим окна, и царапающий стены прорезающимися когтями.       Дрогон, оставляющий ей шрам под правой ключицей, стоило попытаться его успокоить.       — Скоро пройдёт, ñuhys raqiros, — шепчет она, когда измученный Дрогон падает на пол, пытаясь оградиться от всего мира и истязающей его боли: всё его тело покрыто ранами, и у Дейенерис спирает в горле, потому что она знает: они не заживут. Кажется, вот-вот можно будет разглядеть твёрдую, мраморно-чёрную чешую.       — Ты почти справился, — говорит она, наклоняется и целует его в висок, пачкает свои белые одежды в его крови — буро-зелёной, почти чёрной. — Ты — всё, что у меня есть, Дрогон.       Он смотрит на неё рубиновыми глазами с чёрными разводами крови вокруг.       — Я хочу остаться с тобой, muña.       Дейенерис притягивает его к себе, баюкает его голову на своей груди и старается дышать тихо-тихо, потому что всхлипы душат её.       Она ждала этого так долго.       Она совсем не готова его отпустить.       Среди населения ходят слухи о грядущей войне и о том, что притихшие львы, розы да волки, наконец, отвлеклись от обгладывания костей друг друга, почувствовав дуновение ветра с востока.       Дейенерис приходит, чтобы разрушить их королевства дотла.       Дейенерис приходит, чтобы доказать, что никакие технологии не выстоят против драконьего огня.       Дейенерис сидит верхом на огромном, чёрном драконе, который обращает города в пыль да труху от костей, когда она говорит, каждый раз разбивая своё сердце:       Дракарис.