план;

Они оба знали, что рано или поздно все кончится как-то так. Глупо было даже надеяться на то, что им может и дальше везти, что они могут и дальше все это скрывать. Что у них есть хотя бы мизерный шанс на будущее, что у них есть надежда на то, что и у их истории будет «долго-и-счастливо». Они не главные герои, они не Джейс и Клэри, в их случае ангел не снизойдет с небес, а отец не скажет, что все — это было шуткой, игрой, изящной манипуляцией. Изабель вот и не надеялась. Просто каждое утро зачеркивала очередной день на календаре, благодаря всех, кого только можно за то, что у них есть еще один день. Изабель приносила ему кофе, ставила на стол, разгребая на нем завалы из бумаг, коротко в щеку его целовала и ойкала, когда он тянул ее к себе на колени. Это было, кажется, их традицией. Алек пил переваренный и горький кофе, а она пробегалась глазами по бумагам, потому что он просил взглянуть на них «свежим взглядом», ворча, что ему стоит руки при себе держать, если он хочет, чтобы она ему помогла. (Когда за ними пришли, то Изабель была к этому готова.) (А вот Алек — нет.) И она рыдает, обмякая в руках у охотников, что держат ее, уговаривая брата перестать сопротивляться, успокоиться и сдаться, потому что ничего не изменить уже. Потому что он не делает лучше, лишь хуже. Рыдает, потому что у него уже все лицо в крови, потому что если она дернется к нему, то ей сломают запястье. Потому что она все равно ничего не сможет сделать. И все равно ужом вьется, дергается, вскрикивает от боли слепящей, но тянется к нему. — Пожалуйста, Алек. Все будет хорошо, я обещаю. (И это, фактически, ее последние слова к нему.) Потому что нет ни долгой волокиты с бумагами, нет ни череды слушаний и допросов. Их просто ставят перед фактом, когда зачитывают приговор. И она не знает, родители ли постарались, чтобы не было никакого лишнего шума, или же это Имоджен решила не усложнять единственному внуку жизнь. Изабель все равно. Она стоит в трех метрах от брата и не может его даже коснуться, не говоря уже о том, чтобы заговорить. Их от всех оков освобождают на третьи сутки, в маленькой комнатке, в которую набивается с дюжину людей. Их за стол усаживают; не напротив, но и не рядом. Перед ними стоит флакон с ее палец размером с прозрачным чем-то, что слегка переливается от света. Она знает что это. Изабель прочла все, что можно было найти про зелье Забвения, с помощью которого и проводят процедуру изгнания. Она знает что дальше будет. Не приходится даже утруждать себя тем, чтобы вспомнить, строчки сами встают перед глазами. Как только она допьет до конца этот бутылек, то все закончится. Пальцами его пальцы сжимает, под десятком взглядов, в которых так и читается отвращение, когда вливает в себя содержимое флакона, языком по небу ведя, пытаясь от горечи во рту отвлечься. Одними губами повторяет ему, что все будет хорошо, а потом и Алек, и комната начинают терять очертания. Видит лишь, как он дергается к ней, кричит что-то, а потом его скручивают. (Алек не был готов. А она — да.) <…> У нее лишь небольшая сумка с парой маек и штанов, документы на совсем не запоминающееся имя — она вечно путается, все никак не может запомнить, что она Дженнифер, не Джина, не Джессика, не Джинджер — крохотная квартира под самой крышей, работа официанткой в трех кварталах от дома, и угловатая чернильная вязь под грудью. В две строчки идет какой-то адрес, а чуть ниже и чуть крупнее имя и фамилия, которые она никогда в своей жизни не слышала. И все ее поиски через сеть ни к чему не привели. В квартире той, кажется, никто не живет, а мужчины с таким именем никогда не существовало в Нью-Йорке. Только все равно она каждое утро пальцами по буквам ведет, все равно она запускает поиск, пока варит кофе, который получается горьким, что не спасает ни молоко, ни сахар, и продолжает на что-то надеяться. На восемьдесят шестой день ее работы в этом баре — и восемьдесят девятый день ее «новой» жизни — потому что-то, что было до этих трех месяцев, она помнит очень смутно, она получает соломинку, в которую вцепляется мертвой хваткой. Смена не ее, она вышла потому, что деньги нужны, а перед днем благодарения чаевые очень даже приличные. Ее задевают с подносом в руках и она проливает на себя с полдесятка шотов алкоголя, хватает куртку и выбегает на улицу, чтобы покурить. И она не следит за мужиком, что разодет как павлин, когда слышит заученный адрес, по которому ездила десятки раз и натыкалась на закрытые двери столько же. Не думает ни о чем, когда забирается в такси следом за ним, захлопывая за собой дверь. И готова уже начать расспросы — у нее их тысяча и один — как тот поворачивает к ней голову. Еще до того, как он спрашивает что-то, она понимает, что тот безбожно пьян. Мужчина улыбается как-то слишком широко, приобнимет ее и негромко смеется. — Никогда не думал, что увижу Изабель Лайтвуд да без ее красных помад и каблуков! А она быстрее, чем успевает даже мысль обдумать: — Александр Лайтвуд? Слова выдыхает, моргает тупо, смотря на дьявольски пьяного мальчишку — не мужчину, не парня даже, она ошиблась, он мальчишка, что ее младше, лет девятнадцать может, ну двадцать, — ощущая себя дурой гребанной, только вот она не выпустит его из машины, пока не узнает все, что ее интересует. Не просто так он назвал ту самую фамилию, что у нее под грудью на ребрах выбита. Весь алкоголь, все опьянение сходит, словно ластиком его стирают, словно бы и не было. В глазах у него слишком много всего, в глазах его, кажется, она улавливает гребень волны, которым ее с головой накроет. — Выходит, ты в самом деле ничего не помнишь. Под нос себе бормочет, тянется чуть в сторону, шипит, потому что в запястье ему впивается до боли, потому что она цепляется отчаянно, до крови тонкую кожу раня и не замечая этого. И разжимает пальцы только тогда, когда он ее рук своими касается, когда обещает ответить на часть ее вопросов и прояснить то, что сможет. А ей терять нечего, у нее ничего нет, кажется, ничего и не было, и она сомневается, что что-то может быть, так что если даже он выпотрошит ее у себя на кухонном столе, то не самая плохая будет перспектива даже. <…> Голова разрывается, когда Изабель просыпается в чьей-угодно-только-не-ее-квартире. Жизнь, которой она жила почти три месяца, больше не кажется ее, больше не кажется даже сносной. Она номер бара по памяти набирает и увольняется, даже не слушая поток брани в ответ, пока пытается сварить сносный кофе прямо в ковше, потому что турки нет, потому что и зерен не было, благо соседи ее мужчины, а у нее шикарные ноги и есть длинные футболки. Кофе горчит как-то слишком… привычно что ли, пока Изабель листы и фотографии по столу раскладывает, пока собственную память по лоскуткам и кусочкам собирает, пока саму себя реанимирует, встряхивает, пытаясь место возвращенным воспоминаниям найти. Пьяный мальчишка в такси — верховный маг Бруклина и, кажется, тот, кому она могла доверять, за одну ночь толкнул ее в то, к чему она не совсем была готова. Рассказал что знал сам, рассказал о том, как она к нему пришла, показал ей пару фокусов, чтобы она орать на него и звать больным придурком перестала, а потом началось что-то совсем из ряда вон. Но зато она теперь имеет хоть какое-то представление о том, кто она такая. Зато теперь у имени, что в ее кожу въелось, есть образ. Зато теперь она знает не только то, как выглядит этот самый Александр — Алек — но и то, что она была влюблена в него, что все это она ради него и затеяла. В голове два факта не могут ужиться. Верность и любовь словно щенячья, и то, что он ее брат, что у них кровь одна. Магнус в этот аспект не лезет, просто отдает ей не пухлый даже, а жирный конверт, который она и вскрывает, как только кофе ее готов, раскладывает все как пасьянс на столе, на подоконнике и на полу. Требуется недели две и еще с полдюжины встреч с Магнусом, чтобы она стала чуть более цельной, чтобы хотя бы отдаленно нашла саму себя, чтобы собрала себя из мелочей и тысячи небольших аспектов. Чтобы на каблуках снова стала ходить, удивляясь тому, как легко получается, чтобы начала красится по утрам, удивляясь тому, что она делает это впервые за три месяца, но руки у нее живут своей жизнью. Чтобы вспомнила откуда у нее тонкие шрамы полумесяцы на ладонях. Чтобы нашла его. Изабель Магнуса убеждает, что она не нарочно, что кто же знал, что он окажется клерком, что будет с бумагами работать, и взгляды его игнорирует, вопросы мимо ушей пропускает, клятвенно обещая ему, что не попадется брату на глаза, что не станет проверять что помнит он. Просто посмотрит издалека. И срывается через неделю, сидя на диване в квартире Бейна. Срывается в мольбы, в угрозы и просьбы. Она готова на коленях перед ним ползать, лишь бы помог. Лишь бы просто согласился рискнуть. Терпение и выдержка у мага заканчивается на третий день. И к концу недели он даже соглашается на ее авантюру. Неделя, за которую Изабель Лайтвуд начинает походить на себя еще больше, становится похожа на девушку с фотографий, только без угольных росчерков рун. В пальцах зажимает крохотный флакон, пробку с которого сбивает ногтем, оказываясь в кофейне, в которой Алек обедать привык. Она знает, что по документам он Эндрю Купер, что пьет он сладкий латте. Секунда и мах руки, и она отворачивается, она отступает от стойки выдачи, схватив свой глинтвейн и уйдя прежде, чем ее заметят и запомнят. Прежде, чем ей захочется обернуться к нему и ладонью по колючей щеке мазнуть пальцами. Магнус убеждает ее, что эффекта мгновенного быть не может, что он вообще не уверен, что сработает, что это ведь не алековы воспоминания, а его, Магнуса; она не слышит его. Она в новом календаре дни зачеркивает, стремясь быстрее добраться до того, что кругом обведен. Канун Рождества. Когда он все равно будет на работе, когда останется, как всегда, до позднего вечера, а потом решит пройтись до дома пешком, потому что там никто не ждет. Изабель его распорядок вызубрить успевает, маршрут запоминает, узнает слишком многое, пока наблюдает издалека. Пока привыкает к помадам цвета карамин, массака, марена. Пока вспоминает какого это носить настолько вызывающе откровенные вещи. Пока складывает саму себя как паззл, благодаря массе записок и писем, из-за слов Магнуса. <…> Ее идеальный план летит к чертям, когда он выходит из офиса раньше, а Изабель не сразу это замечает, увлеченная разговором с Бейном по телефону. Кажется, что все нормально, потому что замечает она его вовремя, потому что выходит ему буквально навстречу очень кстати. И даже мимо проходит, зная, что он обернется, потому что уж слишком пристальным взглядом он ее окидывает, пока они не ровняются, пока Изабель не смотрит на него, Алек взгляд отводит, руки в карманы пальто пряча. И он действительно оборачивается, потому что, кажется, на ее вскрик вся улица оборачивается. Потому что сначала к чертям летит план, а потом и она сама. И только лежа на снегу, головой приложившись об асфальт, она понимает, что каблуки — не лучшая обувь для снежной и удивительно холодной зимы в Нью-Йорке. Глаза жмурит, потому что голова раскалываться начинает, а мир плыть в другую сторону. И открывает их только тогда, когда чужие руки ощущает на теле. Над ней Алек нависает, поднимая ее. И не на ноги ее ставит, а на руки берет. Изабель краем уха улавливает «все такая же неуклюжая», и цепенеет. У него на лице беспокойство и непонимание, она не знает чего больше, но морщинку между бровей ей пальцами хочется разгладить. На вопрос как она себя чувствует и не вызвать ли ей такси, Изабель лишь проводить ее просит. И пол дороги деланно возмущается, потому что с рук ее он не спускает. И даже на четвертый этаж поднимается вместе с ней. Кажется, уговорить его на кофе в благодарность у нее получается лишь надавив на то, что ему лучше в тепле подождать такси, да и он просто обязан попробовать ее кофе, раз тащил ее три квартала на руках. Он выходит от нее лишь под утро. Со следом от помады на щеке, сонный и с ее номером в своем телефоне и адресом в заметках. Выходит, и квартира снова кажется ей чужой и не ее, о чем она просто забыла за эту ночь, пока они пили ее горький и пережженный кофе, курили на кухне его крепкие мальборо, пока она смеялась и дурашливо целовала его в щеку, называя своим героем, а он лишь ворчал. И возвращается он следующим вечером. Стучит в дверь носком ботинка, потому что руки заняты ее подарком — идиотом ощущает себя, но менять уже поздно что-то — уже уходить собирается, как она дверь открывает. У нее за спиной по столу, подоконнику и полу его рождественский подарок разбросан, у нее в одном из шкафчиков бутылек от Магнуса. У нее уверенность твердая, что квартира больше чужой не будет для нее. Под утро никто не уходит. Первое-не-первое рождество Изабель — не Дебора-Дафна-Дарси — Лайтвуд отмечает не одна, впрочем, кажется, как и все те, что еще впереди. Ей верить в это хочется. Она надеется, что теперь свое «долго-и-счастливо» она заслужила.