Безумие

Кира замечает ее почти случайно – слишком был охвачен предвкушением и радостью, вырвавшись, наконец, из Сейретея. Минами Юрико, одной из новых рядовых третьего отряда, абсолютно нечего делать в Генсее. Он помнил ее хорошо, потому что рядовыми тогда приходилось полностью заниматься ему – нового капитана еще не назначили, так что все задачи свалились на его плечи. А еще она напоминала ему Момо – такая же невысокая, худенькая, кареглазая – и такая же дружелюбная и открытая. Иногда ему думается, что Ичимару будто готовился к своему уходу, спихивая на лейтенанта всё больше своих обязанностей – чтобы если что было на кого оставить отряд. Это конечно бред – вряд ли бывший капитан всерьез задумывался об отряде... Бывшему капитану было плевать практически на всё, кроме его собственных туманных целей. Минами растерянно вертит головой, выскочив за ним в пустынный переулок и не находя его – здесь начинается нехороший уже район почти заброшенных домов под снос. Вряд ли она успела отправить кому-то бабочку – думает Кира. Вряд ли вообще сказала кому-то куда идет – не похоже это на выполнение чьего-то приказа, скорее уж на собственную дурную инициативу, помноженную на недюжинное любопытство и общую непуганность жизнью. Он не окликает ее, появляясь за ее спиной – только коротко, без замаха бьет ножом в спину, снизу вверх, в область сердца, чтобы сразу наверняка. Она валится ему на руки даже без вскрика, только с коротким, еле слышным вздохом. В карих глазах застыло безмерное удивление. Наверное, не ожидала, что попытка проследить за крайне вежливым лейтенантом может закончиться вот так. - Прости. – искренне извиняется он, глядя в уже мертвые глаза. – Но тебе туда никак нельзя было, Юрико. А мне никак нельзя попадаться. Руки от крови приходится вытирать долго – нож вошел очень уж хорошо.

«Уже безумие крылом души накрыло половину И поит огненным вином, и манит в черную долину…»

Кира проговаривает про себя сложенные в непривычном для него ритме стихи, прочитанные им в Генсее. Возможно, он действительно безумец. По крайней мере, то, что он творит явно подходит под эту емкую характеристику. Кира хотел бы испугаться себя – но страх, как и совесть намертво молчит. Безумие действительно манит – позволить бы себе сорваться и ни о чем не думать, хоть раз сказать, что думаешь… Вырваться прочь за границы белых стен Сейретея… Кира держится. С трудом, но держится – сжимает кулаки, глубоко дышит, раз за разом напоминая себе, для чего он это делает. Срываться Кире нельзя. Если он сорвется, то что станется с капитаном? А потому самоконтроль, хладнокровие и еще раз самоконтроль. О бесследном исчезновении рядовой Минами лейтенант Кира узнает только день спустя, и, конечно же, прилагает все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы отыскать ее. Капитан Оторибаши даже хвалит его за столь усердно и тщательно организованные поиски. Изуру стискивает зубы, внезапно поняв, что Ичимару на его месте бы закончил разговор одной циничной насмешкой – и что он по этим насмешкам действительно скучает. Глупо, конечно, так скучать по тому, кто бросил всё и ушел, не оборачиваясь, но… Кира всё равно скучает. По капитану и по всему… Кира спокойно что-то отвечает Ренджи… Угораздило же друга именно сегодня возжелать общения. Приходится старательно отвечать, старательно изображать усталость от службы – да, Ренджи, работы в последнее время много, вот и устал немного, в отпуск бы… Другу ни к чему знать, что ежедневная рутина давно перестала его выматывать, оставляя по себе лишь глухое раздражение бессмысленностью выполняемой деятельности. В последнее время ему всё тяжелее дается это обычное, ежедневное общение на совершенно неважные для него темы. Мыслями он совсем не здесь. Мыслями он где-то в Генсее, там, где в почти пустом доме выздоравливает (по крайней мере Кира надеется, что он всё-таки выздоравливает) Ичимару Гин. Узнай об этом кто – Кире грозят серьезные неприятности, а капитану… бывшему, конечно, капитану, но всё равно… уж точно ничего хорошего не светит. Кира забрал его после... всего. И сначала полагал, что забирает всё-таки труп, но оставить не смог. Реальность оказалась ненамного лучшей – у несостоявшегося трупа была еле заметная реяцу, и почти смертельная рана – да собственно Кира был уверен, что опоздай он хоть на час – и капитан бы всё же умер. И Кира даже не знает, не предпочел бы капитан смерть лечению неизвестно от чего и без гарантии положительного исхода. Дела на данный момент были плохи: у Ичимару была нестабильная реяцу, тело которое не могло двигаться, и сознание, в которое капитан приходил всё чаще и чаще, хоть и удерживался в нем буквально минуты. На живого шинигами капитан тоже походил мало – по крайней мере, тело его напоминало скорее пустой гигай, а не тело полумертвого, но всё же шинигами. Это настораживало. Это избавило от многих проблем, в частности - с уходом за больным: Кира не смог бы отлучаться сюда так часто, как надо, оставаясь лейтенантом. Но – всё равно настораживало. С бывшим капитаном определенно творилось что-то нестандартное – и дело явно было не в скоро затянувшейся ране. Из Сейретея он исчезал часто – совершенно официально, якобы отправляясь домой. Оторибаши – идеальный капитан-идиот, отпускал его без проблем, и даже внезапно проснувшийся огромный интерес подчиненного к медицине его не настораживал. Точнее, он удостоился скупым объяснением Киры «я не хочу, чтобы кто-то еще умер». Прежний Кира Изуру знал бы, что не должен так думать о вообще-то хорошем капитане, чья вина могла быть разве что в том, что он не был Ичимару Гином. Нынешний Кира Изуру даже не задумывался о том, что он там и кому должен. Единственное, что он был должен – не попасться никому и поставить на ноги капитана. Остальное – не стоит внимания. На остальное просто приходилось тратить драгоценное время – на автомате выполняя лейтенантские обязанности и сохраняя привычное выражение лица. Пожалуй, как раз казаться прежним было самым тяжелым – на лицо то и дело выползала радостная улыбка. Улыбаться тянуло ровно с тех пор, как он понял, что Ичимару всё-таки жив – но, один раз взглянув в зеркало на эту сумасшедшую улыбку, Кира понял, что друзьям (да и кому бы то ни было) ее показывать не стоит. Испугаются еще. Ему везло. Дико везло, хотя уж везучим Кира себя никогда не считал. Везло не вызвать подозрений ни у кого (Минами – не в счет), везло через Урахару найти этот, стоящий на отшибе дом, везло… Урахара то ли не знал, то ли всё-таки старательно делал вид, что не знал, для чего лейтенанту третьего отряда понадобился дом, «чтобы о нем никто не знал, Урахара-сан». Равно как и зачем ему вдруг полюбился чай в компании Урахары и абстрактные, чисто теоретические рассуждения, как можно вывести пациента из комы, если тот напоминает пустую оболочку гигая, а реяцу нестабильна и еле-еле ощущается. Кира, впрочем, надеется на благоразумие бывшего капитана двенадцатого – и на то, что тот не полезет в чужие, страшноватые тайны. Урахара один из немногих, кто не смотрит на него с раздражающей жалостью – и ему очень хочется верить в его благоразумие. Кира теперь умный, перестраховывается, каждый раз, отправляясь в Генсей, всегда проверяется на слежку – ему хватило одного убийства решившей проследить за ним рядовой. Больше – не надо. Своих убивать – очень погано. Хотя, какие они Кире свои? Своих у него давно нет. Или – и не было? – не в первый раз думает он, вспоминая, сколь легко поднимал меч против Момо, отправлял в ловушку Хицугаю, пытался убить Мацумото… Нет, ну, вот Ренджи его друг. Друг же, правда? Только Изуру никогда-никогда не решится привести его к Ичимару. Доверие – краеугольный камень, о который разбиваются любые его привязанности. Кира улыбается, входя в дом. На втором этаже лежит, на футоне, Ичимару Гин, абсолютно беспомощный, которого Кира будет снова пытаться лечить. Пытаться – потому что Кира не сомневается, что даже капитана четвертого отряда состояние Ичимару Гина загнало бы в некий логический тупик. Как лечить шинигами, чья душа явно еще здесь и привязана к телу, которое и не тело вовсе, и даже не труп – скорее уж поломанный гигай? Да еще и непонятно чем и как поломанный. Находящийся абсолютно в его власти Ичимару, надо же. Такого не могло случиться никогда – а вот случилось же. Это… заводит, да так, что не передать словами. Ощущение, что тот, кого ты так любил, потом так почти ненавидел, находится у тебя, совсем рядом – Кира получает от этого совершенно особенное удовольствие, хоть и старается балансировать на грани приличий. По крайней мере, убеждает он себя, легкие и невинные прикосновения (погладить пальцами лоб, щеки, плечи) и невозможную болтливость своего невольного врача, наверное, можно перетерпеть. Ичимару сегодня в сознании – глядит на него нечитаемым взглядом, взгляд этот Кира ощущает даже кожей. - Знаете, тайчо, я еще одну интересную технику нашел. Попробовать вам напрямую энергию передать. Нестандартно, конечно, но по стандарту – вы должны быть либо бодры и живы, либо давно уже мертвы. – Кира улыбается до ушей. Он привык, что сознание Ичимару – это ненадолго, и весьма условно. В прошлые разы капитан его так и не услышал, никак не отреагировав на любые вопросы. – Не могу сказать, что рад вашему состоянию – живым вы мне нравились больше, но зато вы в кои-то веки слушаете меня и никуда не пропадаете. – руки сами проводят привычные процедуры – проконтролировать уровень реяцу, выставить один из щитов (береженого ками берегут), сконцентрировать собственную силу в кончиках пальцев. Сегодня только одно отличие – пациент пока стабильно в сознании, и это подстегивает. - Знаете, когда вы ушли, я думал, с ума сойду. Ну, может, конечно, и сошел с ума, да кому это теперь важно. Они все такие смешные, тайчо, жалеют меня. – Кира издает короткий смешок. - Вроде я так тяжело переживаю вашу потерю, но считают, что я сильный мальчик, я справлюсь. Мне пришлось убить Минами, это наша новая рядовая… была… На Момо чем-то очень похожа… В позапрошлый визит, вы тогда еще в сознание только начали приходить. Дурочка за мной пошла, и проследила аж до Генсея… Талантливая была, жаль… Мне не понравилось убивать… Никогда не нравилось… Знаете, я ведь тогда всерьез пытался убить Мацумото, когда вы приказали ее задержать… Мне интересно, вы надеялись, что она меня убьет или просто вообще не думали, что там со мной дальше будет? Пустили в расход? Нехорошо, капитан, я же вам действительно был предан. Ичимару молчит – говорить бывший капитан не может. Пока не может – поправляется мысленно Кира, поэтому беседовать приходится за двоих – ему, впрочем, не привыкать. Вот то, что есть слушатель – будем надеяться, даже понимающий о чем ему говорят – вот это ново. - Я, знаете, вас любил… Сам, наверное, не совсем понимал, что люблю, но – любил. Вы-то, наверное, понимали. Вы же всегда меня как раскрытую книгу читали. Вас это забавляло, наверное – присутствие рядом влюбленного, готового на всё идиота? Да еще даже не осознающего, что он влюбленный? Идиотом я себя всё-таки частенько чувствовал. – он снова издает сухой смешок, так не вяжущийся с прежним образом Киры. - Знаете, как я жалел, что вы меня не взяли с собой? Я так хотел – с вами… А вы не взяли… То ли не нужен был, то ли недостоин оказался… - Кира рассказывает всё это с улыбкой, давно понятое и принятое, уже отболевшее. – Представляете, меня даже не обвиняли ни в чем… Мацумото и Хицугая смолчали, оба, надо же… Дураком что ли совсем посчитали… Новый капитан третьего отряда тоже умом не отличается… из вайзардов, кстати… Их, видите ли, помиловали… Капитан из него, кстати, намного лучше, чем вы, тайчо. Не исчезает меносы знают куда, не предает всех… Вакантная должность предателя досталась мне… По наследству, видимо… – он водит кончиками пальцев, почти не касаясь, над неподвижным телом. Реяцу вливается в тело, оставаясь там – и это радует. Значит, какой-то толк есть. Значит, прав был Урахара, который сказал, что организм все силы мог потратить на то, чтобы не умереть – вот и восстанавливается так странно. Всё-таки шинигами – набор духовных частиц, а не живые люди. Возбуждение, темное, нехорошее, накатывает волнами. Ичимару – вот такой, беспомощный, будто сломанная кукла - очень красивый. И вызывает желание его ломать – не насовсем, только чуть-чуть, чтобы у куклы немного изменилось выражение лица. Ломать и чинить, ломать и чинить… Изуру сдерживается. Не время. Да и слишком ценны для него мгновения пребывания здесь – здесь можно говорить что думаешь, можно показать свое истинное лицо – а это как глоток долгожданной свободы. Можно даже убедить себя в том, что Ичимару действительно его слышит. – Знаете, вы красивый, очень… Даже сейчас… - он не удерживается, проводит указательным пальцем по приоткрытым губам. Едва заметное дуновение дыхания касается кожи, посылая мурашки по всему телу. Кира выдыхает, закрывая глаза. Реяцу стабильно вливается в почти неживое тело. – Я вас потом почти ненавидел… Так хотел встретить… Чтобы вы мне хоть что-то сказали… объяснили… - Ичимару моргает и Кира понимает, что его собеседник действительно, кажется, понимает всё сказанное. – Моргните еще раз, если вы меня понимаете. – веки чуть поднимаются и опускаются еще раз, и он так и не прикрывает глаза. – Прекрасно… Значит, всё-таки дела идут на поправку. – Дела-то, конечно, идут на поправку, но перед взглядом уже мелькают черные мушки – верный признак того, что пора сделать перерыв. – Я прервусь ненадолго. – информирует его Кира, потом проглатывает, морщась, пузырек с горьким лекарством. Не лекарством даже – стимулятором – спасибо двенадцатому отряду и лично Маюри Куроцучи. Ичимару пытается пошевелиться – рано, всё тело сводит, наверняка очень болезненной, судорогой. Если он, конечно, чувствует боль. - Вы слишком рано начинаете двигаться, Ичимару-тайчо. Пока – рано, надо немного полежать. Кстати, боль чувствуете? – в вопросе – и чисто медицинский интерес, и собственное, окрашенное желанием любопытство. Гин сначала долго не моргает, потом опускает веки, потом всё-таки едва шевельнув сухими губами, выдыхает, с явным усилием, Изуру еле разбирает еле слышное: - Чувствую… не совсем… - Хорошо. И постарайтесь больше не говорить. – Ичимару согласно опускает веки. Кира чувствует, что руки у него дрожат – его и безумно радует, что бывший капитан приходит в себя, и это же безумно удручает – заканчивается время его мимолетной власти, невольной близости (невольной, конечно, для Ичимару), возможности быть необходимым как воздух. Кира еще раз вздыхает, сосредотачивает реяцу в ладонях – жалеть особо не о чем, право слово. А пока – можно всё-таки договорить. - На чем я закончил? А, я вас почти ненавидел. Мечтал поймать… Не так, конечно… - Кира дышит загнанно, будто бежал долго-долго, выбиваясь из сил. Ведет ладонями без всякой надобности по чужому лицу, касается губ, ведет ладонями по груди, животу, бедрам, ощущая под тонкой тканью неправильную прохладу чужого тела… Его трясет от желания прикасаться, брать… От дикого, злого желания навалиться сверху, взять всё недоданное, недополученное, непредназначенное… - Знаете, мне вас сейчас до боли хочется… Не волнуйтесь, у меня, конечно, с головой… что-то совсем не в порядке… - он коротко улыбается. «Не в порядке» - это не то слово. - Давно уже, если честно, не в порядке… Но я вас всё равно долечу… А вы потом… уйдете… Я вам такой, наверное, еще больше бы не нравился… А может и наоборот – забавнее бы было, кто вас, капитан, знает… Мне сейчас со всеми тяжело… Даже просто рядом находиться… Хочется всё время кого-нибудь сломать… С Куроцучи только легко… - Кире кажется, что он замечает неуловимую тень удивления в вишневых глазах и поясняет: - Просто иногда разговариваем… Больше правда на медицинские темы… Интересный шинигами, и чего я с ним раньше не общался? – задается вопросом Кира. Потом вспоминает: - А ну да, раньше меня описания его экспериментов в дрожь вгоняли, не говоря уж о самом капитане. А теперь даже интересно стало… Он меня хотя бы не пытается жалеть… Он болтает это, продолжая делиться собственной силой – здесь он всегда выкладывается на полную. Во-первых, потому что надо, а во-вторых, потому что кто знает, когда он сможет вернуться и сможет ли. Жизнь лейтенанта третьего отряда полна всевозможных миссий – и сколько не уклоняйся от боевых операций, прикрываясь отчетами, всё равно когда-нибудь и убить могут. Кира знает, что ему умирать нельзя. Пока – нельзя. И всё равно каждый раз старается выложиться до дна – чтобы если что – у бывшего капитана был шанс выздороветь самому. Сейчас ему кажется, что если сегодня он выложится еще больше – то он оставит здесь уже не беспомощного шинигами, а вполне способного хотя бы скрыться отсюда капитана. Тело под руками, наконец, начинает ощущаться вполне живым, теплым – и Кира выдыхает сквозь зубы беззвучный стон. Хочется – больше. Он позволяет себе – совсем немного – коснуться ладонями чужой шеи – пульс под руками бьется, быстро, хоть и не сильно. Скользнуть пальцами за ворот легкого, неплотно запахнутого кимоно, погладить плечи. Хочется не гладить – хочется стискивать до крови под ногтями, хочется кусать, чтобы увидеть… что-то… ну хоть что-то в его лице… Ичимару смотрит на него спокойно, будто ему совсем нечего бояться обезумевшего бывшего лейтенанта. Кира вздыхает, убирает ладони прочь. - Я же говорил, у меня с головой всё… странно… - будто извиняясь, говорит Кира. Вины он не испытывает, и сдерживает его только едва слышное, загнанное на самый край сознания «нельзя». – Вообще с тех пор как вы ушли всё пошло куда-то… не туда… Будто сломалось что-то… и не собрать обратно… Я пробовал… - он говорит, конечно, о себе. После ухода Ичимару он действительно ощущал себя сломанной заводной игрушкой, у которой вот-вот закончится завод. Он пытался жить – работал, ходил в бой, пил с друзьями… Кире тогда казалось, что мир стремительно выцветает, потому что во всем стало внезапно очень мало смысла. Отчеты – кому они нужны? Пьянки? Тоже скучно. Бой? Зачем? Когда бывший капитан свалился ему на руки беспомощным пациентом – в жизнь резко вернулись краски. Мрачные, яркие, больные – мир изменился очень сильно. Но зато – он чувствовал себя живым. Каждый миг чувствовал – пока врал всем, пока пил чай с Урахарой, когда вонзал нож в незащищенную спину Минами и смотрел в ее глаза за миг до смерти, пока сидел здесь и лечил, пока разбирался в медицинских трактатах и задавал осторожные вопросы Унохане и Куроцучи. Жизнь стала другой – Кире постоянно приходилось уговаривать себя не срываться, не задумываться всерьез насколько пойдет Оторибаши его собственная кровь, не останавливаться на мысли, чего хочется на самом деле… Но это была хотя бы жизнь, а не ее жалкое подобие. - Хорошо, что вы всё-таки живы – боюсь, в ином случае всё было бы еще хуже… - подытоживает он. Тело под руками теплое, живое, родное… Перед глазами – снова черные мушки, зато реяцу стабильно вливается в тело под руками. Хорошо. Кира почти бездумно глотает второй пузырек. Маюри говорил – три за раз, максимум, больше – можно умереть. Хорошо, думает Кира. Он рад бы списать свое дикое желание на побочку от стимулятора – но жидкое изобретение двенадцатого отряда он глотает отнюдь не в первый раз – и никогда так не накрывало. Желание – его собственное, идущее с каких-то темных глубин души. Всё дело в том, думает Кира, что Ичимару сейчас в сознании – с бездушным телом неинтересно что-то творить. А вот когда он в сознании и при этом ничего не может, даже какую-нибудь гадость сказать – это, о, это совсем другое… Кира не удерживается – склоняется к чужим губам, целует, проникает языком внутрь, глубже, глубже, будто поцелуем можно выпить чужую душу. Потом тяжело дышит, отстранившись. Реяцу хлещет из него направленным потоком и Кира чувствует, что прошел свою «точку невозврата»… Урахара как-то рассказывал, что у генсейских летчиков есть такое понятие – когда топлива у самолета остается только долететь до точки назначения, если повезет, даже на исходную базу вернуться не получится. Или это рассказывал Куроцучи? Они мешаются у него в голове – бывший и нынешний капитан двенадцатого отряда… В кидо тоже что-то такое есть, когда понимаешь, что всё выйдет, всё получится, если не остановишься, прыгнешь выше собственной головы. Кире жарко… У Киры стоит так, что почти больно. И он поддается собственному желанию – потому что сил (да и желания) сдерживаться нет никаких. Стянуть с его плеч юкату, прикоснуться губами к ключице, потом ниже, по груди, провести языком около соска. Отбросить одеяло. Единственное в этом хорошее – духовная сила действительно вливается через него в капитана. Остальное – безумие, очень опасное и сладкое… Чужое тело, закостеневшее, на ласки почти не отзывается, конечно. Кира возвращается к полуоткрытым губам, целует, чужой язык то ли пытается очень вяло его вытолкнуть, то ли отвечать. Кире всё равно. Интересно, а на боль отреагирует? Он почти трахает языком его рот, потом прикусывает губу – до крови, слизывает выступившую кровь. Медный привкус будто ударяет под дых, заставляет захлебнуться нахлынувшим возбуждением. Ичимару смотрит на него внимательно – без отвращения или страха, просто – смотрит, с холодным любопытством препаратора. Кира не отводит взгляда – были времена, когда он боялся посмотреть капитану лишний раз в глаза – но Киры Изуру тех времен уже и не существует, наверное, на свете. А может, вяло думает он, я всегда таким был, просто привык сдерживать себя, быть лучше, чем был на самом деле… Потом наклоняется к его уху, прикусывает мочку так, что тело под ним будто пробивает электрическим разрядом – всё-таки нервные окончания на боль вполне себе реагируют. Стягивает с себя черное косодэ, хакама, набедренную повязку. Прижимается обнаженным телом к Ичимару. Тело капитана чуть прохладное, наверное, лишь по сравнению с его собственным, сгорающем в лихорадке. Кире не хочется его переворачивать, хочется смотреть в глаза, видеть лицо – поэтому он просто раздвигает ноги – худые, длинные, едва гнущиеся в колене. Вяло ласкает чужой член – отклика, конечно, толком нет, чужая плоть в его руке лишь чуть приподнимается. Найти в собственной одежде крем – покупал совсем для другого дела, удачно как. Готовит он его недолго – только старается не жалеть крема – так хоть без повреждений возможно обойдется. Входит – резким толчком, сразу почти до конца, закидывая ноги Ичимару себе на плечи. Бывший капитан пытается дернуться, выгибается в мучительной судороге, наверное, ему очень больно – но сил на хоть какое-то сопротивление ему еще явно не хватает. Кира только крепче впивается пальцами в его бедра, на пробу толкается пару раз – медленно, осознавая, привыкая. От его движений только влажно хлюпает там, где соприкасаются тела и он склоняется над Ичимару. Брови бывшего капитана страдальчески заломлены, губы явно пытаются что-то выговорить. Он целует, вбиваясь в несопротивляющееся тело – зло, желая причинить боль и, несомненно, причиняя ее, вторя движением языка собственным движениям. Что бы ни хотел сообщить ему капитан – явно ничего приятного – оно может подождать, пока Кира хотя бы… Пока он не перестанет рисковать сорваться в совсем уж откровенное безумие от одного неправильного слова. Ичимару всегда умел словесно бить в самое больное место – а Кире не хотелось бы угробить все плоды собственных усилий и получить бездыханный труп только потому, что бывший капитан – злая язва, а у самого Киры – давно поехала крыша. Вцепиться рукой в чужие волосы, заставить запрокинуть голову, подставить открытую шею под расцветающие багровым цветом укусы. Только молчите, тайчо, вы ж всегда были умным… - Как же я хотел… Каждый раз… Когда вы смеялись надо мной… Когда вы уходили… - он снова впивается в искусанные им же губы, сбиваясь с мысли, теряясь в ощущениях – член плавно скользит, плотно сжатый со всех сторон чужой плотью, невольно дергается под ним чужое тело, чужой рот, чуть прохладный, с привкусом крови… Наверное одной картины вот такого, со стороны – Ичимару Гин под ним, распластанный, покорный, с кровью на губах – хватило бы, чтобы заставить его весьма бурно кончить. Сейчас Кира берет – не предложенное, украденное, не задумываясь особо ни о чем… Его собственная реяцу покорно вливается в тело, переплетается с капитанской, слабой такой сейчас. – Как же вы меня бесили… Я вас так хотел… Не так… По-другому… давно… - тогда он действительно, не испорченный еще мальчик, и подумать бы не смог такого, что вытворял сейчас. Тогда бы он охотнее представил себя на месте Ичимару – чтобы в него вколачивались зло, больно – и ему бы даже было от этого хорошо. – А вы… - Кира забывает, что хотел сказать – только врывается членом всё сильнее и быстрее, смотрит в глаза, на чуть искривленные в едва заметной усмешке губы. Не нравится вам, капитан, да? Слов и мыслей больше нет, только яростный темп движений, чужие запястья под его пальцами – ох, не сломать бы ему чего - судорожные вдохи и выдохи, глухие стоны. Гин тоже дышит прерывисто, наверное, от боли, но это только добавляет Кире возбуждения. Он на секунду замирает на грани, перед самым оргазмом, входит глубоко насколько может – ему уже плохо от собственного возбуждения, но хочется, чтобы это безумие длилось вечно – и отпускает себя с резким выдохом, проваливаясь на мгновение в какую-то полуобморочную черноту, роняя голову на плечо бывшего капитана и невольного любовника. Ему кажется, что что-то ломается в нем второй раз за последний год. Или же с болезненным хрустом встает на место. Приходить в себя тяжело – всё еще уткнувшись в чужое плечо, ощущая жуткую слабость – кажется, что сил он влил в Ичимару чуть ли не больше, чем у самого было. Спокойное дыхание под щекой, грудная клетка мерно приподнимается – дышит, значит. Хорошо. Кире плохо не столько физически – скорее уж душевно. Будто что-то болезненное, страшное, показав зубы, наевшись и вдоволь натешившись, ушло спать, свернувшись где-то внутри него, оставив разбираться с последствиями. Последствия… Хорошее название для сексуального насилия – думает он. Лучше не придумаешь. Перед глазами всё еще чернота – и открывать глаза не хочется. Волосы на голове пальцы перебирают ласково, осторожно, почти невесомо. Ну вот, думает Кира, только еще тактильных галлюцинаций мне и не хватало. И в четвертый ведь не сдашься - по крайней мере, до тех пор пока от этого зависит не только его жизнь. - Изуру, - голос у капитана еще хриплый и слабый, но Кире и этого хватает, чтобы замереть, застыть в звонких, тягучих мгновениях, поняв, что и прикосновение к волосам не примерещилось, - хорош притворяться. И так вижу, что не в обмороке валяешься. Кира нехотя откатывается – тело отзывается возмущенной ломотой в мышцах, будто это он тут провалялся месяц почти без движения – укладывается на бок, под щекой – всё еще чужая рука – надо бы конечно встать, но сил пока нет. Взгляд он поднимает хоть и не без внутреннего содрогания, но и без колебаний – хватило сил такое сотворить, значит, хватит сил и в лицо поглядеть после всего. Должно хватить. Капитан смотрит на него спокойно, с едва ощутимой насмешкой, и чем-то еще, чему Кира и названия-то подобрать не может. Кира не может выдавить из себя ни слова – слова встают комом в горле, мешая даже нормально дышать. Никакой ненависти, никакого отвращения, никакого презрения… Как так? После всего, что он сотворил… - Почему? – вместо извинений выдыхает он. Ичимару не переспрашивает, не уточняет вопрос, только рассеяно зарывается пальцами в его волосы на затылке. - Я всегда видел тебя таким, какой ты есть, Изуру. И что ты у меня не такой уж пай-мальчик знаю прекрасно. – Ичимару молчит долго, так что Кире кажется, что на этом объяснения закончатся. И этих-то объяснений - много. Получается, Ичимару поэтому так спокойно реагировал на то, что творил с ним бывший лейтенант? Потому что прекрасно знал, что в Кире есть и такое, безумное, нехорошее? И это «у меня»… – Был бы против – сказал бы. – припечатывает он. - Вы же… пошевелиться не могли… я же… - срывается он. - Но сказать мог, уж поверь. – серьезно утверждает он. – Я надеюсь, когда-нибудь повторим. – неожиданно подмигивает он Кире. – Когда я смогу несколько больше участвовать в процессе. А то, знаешь ли, обидно – вроде с тобой любовью занимаются, а ты и поучаствовать толком не можешь. Дышать становится легче. Кира пока не очень понимает, как со всем этим жить и что вообще делать – но ему отчего-то, впервые с ухода Ичимару из Готея, верится, что всё наладится.