Прощание

Третий день стояли сильные дожди — лило как из ведра, из-за чего уже после пары минут нахождения на улице одежда становилась насквозь мокрой, но против погоды невозможно было спорить и потому, скрипя зубами, летчикам приходилось смотреть на серую пелену из капель за окном. Естественно, взлетать в таких условиях было довольно проблематично — к этому допускали лишь лучших пилотов после того, как двое разбились. Такие глупые потери — и без единого выстрела… Вадим в тот мрачный сырой вечер плёлся за ним на нетвердых ногах — получив небольшую передышку, они весь день просидели в гостях у его новоиспеченной подружки Людмилы Лавицкой, которая была замужем за лётчиком из соседнего полка. Его нисколько не смущал этот факт, да и эффектная, яркая женщина не была похожа на ту, что каждодневно заводит мимолетные романы со всеми, кого видит. Фадеев влюбился в неё без памяти, и взял за привычку проводить почти всё свободное время у Люды — среди товарищей его видели уже не так часто, и это Покрышкина удручало, потому что увлечение означало для лётчика потерю бдительности, сосредоточенности во время боя. Любовь можно было считать маленьким проклятьем — она отдаляла от всего коллектива, а потому Фадеева всё чаще невозможно было застать на разборе полётов и и действий немцев. При всем своем недюжинном уме, да и при том, что не был дураком, он не мог понять всей серьезности ситуации. — Красиво сегодня, Сашка, да? — бормотал что-то Вадим — ему было трудно идти без помощи, но всякий раз, когда Покрышкин пытался поддержать его под локоть, эти старания не оценивались. Иногда казалось невольно, что рядом с тобой шёл не высокий, статный мужчина с грозными чертами лица и бородой, а беспечный юнец, впервые в жизни нахлебавшийся водки до невозможности и даже не замечавший при этом, как дождь льет сверху, мочит одежду и волосы. Александр и сам, кажется, был полон до краев, но ему отчего-то было куда легче — он больше ел, чем пил. Что ни говори, однако Людмила могла из ничего наготовить целый стол. Неудивительно тогда, почему Фадеев за ней стал гоняться. — Что красиво? — спросил Покрышкин — несколько капель попало в глаза и он часто заморгал, как будто бы пытался прогнать слёзы. По большому счету, один бы дошёл вдвое быстрее, да и надо же было Фадееву всё-таки отказаться от теплого и уютного домика с любимой, а потом увязаться следом. Попадутся ещё командиру полка и… Он подумал про себя, что вопрос был довольно глупым — тут над ними в небе собрались серые, грозные тучи, гремел гром и молнии посверкивали беспорядочно то там, то здесь, будто стремились попасть именно в две фигуры, медленно шедшие вперёд. Сейчас бы просто вернуться и лечь на свою койку — и не надо было Александру этого шума, этой опасности и этого дождя. Но Вадима всё приводило в пьяный восторг. — Кабы ты понимал ещё, — вздохнул он, и Покрышкин на пару секунд обернулся, чтобы убедиться, что товарищ не рухнул на землю как мешок с картошкой. Отражение сверкнувшей в глазах Вадима молнии заставило его даже немного вздрогнуть. Кажется, Фадеев готов был стоять под ливнем хоть целую вечность, чтобы только лицезреть грозу. — Пойдем, — сказал Саша. — Да никто нас не хватится, — отмахнулся Фадеев и его пьяная, влюбленная в весь мир сегодня улыбка не могла не внушить Покрышкину той же самой мысли. Если прежде ноги едва держали богатыря, то теперь он вспрыгнул на невысокий бордюр и, раскинув руки в стороны, пошёл по нему, как по тонкому канату. Сущий ребёнок, не чующий опасности, думающий лишь о том, как бы выкинуть очередную шалость и произвести впечатление на других. А на кого именно? Конечно же, в первую очередь, на него, Покрышкина. Саша не стал возражать, хотя в мокрой гимнастёрке под дождем было безумно холодно — он наблюдал краем глаза на шагающим по бордюру Фадеевым, который мог в любой момент оступиться, нетвердо держась на ногах и, чего доброго, свернуть себе шею. Всегда ли он был таким сорвиголовой? Они были слишком близки. Иногда до того, что Вадим лез обнимать, а потом Покрышкин чувствовал, как его губы касались где-то в районе виска или скулы, и борода слабо щекотала лицо. Это поведение, эти отношения, когда нарушались наедине всяческие субординации, Покрышкина не устраивали, но уж очень трудно было устоять перед взглядом чужих серо-голубых глаз — хотелось сразу же махнуть рукой в сдающемся жесте «да делай что угодно». Фадеев и здесь слепо игнорировал опасность. Если бы кто-нибудь узнал об этих «невинных» шалостях, их бы тут же отдали под трибунал куда следует. Лишь в этих ласках, в этих взглядах Вадим то ли умудрился разглядеть границу дозволенного, то ли неосознанно останавливался там, где и нужно было. Он никогда не целовал куда-то кроме щек, уха или плеча, и он никогда не позволял себе забраться руками под одежду, не умножал то количество грязи, что сам творил. Александр не спрашивал причину — так было спокойнее. Ещё лучше — совсем не позволять Фадееву себя касаться. И пусть хоть сотню раз смотрит жалобно, удивительно точно копируя бездомного щенка, конечно же, делая всё это в шутку… Нет. Если Вадим пойдет дальше, Покрышкин будет обречен. — Знаешь… А ты ведь красивый, Сашка — произнёс чуть охрипшим голосом Фадеев, неловко повернувшись. Людмиле не стоило так часто подливать ему. — Вот прямо как это небо. Тоже весь хмурый ходишь, чернее этих туч, но я-то знаю, что ты так добрую натуру свою скрыть пытаешься. Мягкотелым не желаешь показаться. Правда ведь? Так смешно выглядит… — Ты бы лучше за дорогой следил, — заметил Александр и протянул руку, чтобы в случае чего подхватить Вадима под локоть. — Да к черту, дай договорить. Я в юности по Волге плавал, почту развозил. Ну и… Поплыл однажды в шторм. На самой стремнине реки застрял. Красотища какая была, такой силой веяло от реки! А почтальон-то, ногти кусал, какой нервный был! Фадеев ведь мог ещё тогда погибнуть, пронеслось в голове у Покрышкина. Смерть обращала своё внимание на него слишком часто, и всё равно он, будто ей назло, выходил из всех критических ситуаций победителем. Недавно его чуть не сбили в воздухе два «мессера», которые устроили засаду в облаках над небом станицы, однако Вадима предупредил Аркадий Фёдоров, успевший впопыхах вскочить в кабину «кобры» и вызвать его с земли. Ему жизнь словно бы поставила ультиматум — или обойдись без риска, или же я тебя этим риском обеспечу сполна, и дотерпеть до мирных дней не позволю. Его выбор был очевиден. — И вот теперь… — продолжал Фадеев. — Такая погода отличная. Смотришь на всю эту слякоть, на сырость и мрак — а за этим мраком солнце скрывается. Как у тебя. Покрышкин решился обойтись без ответа. Не стоило принимать ничего из сказанного всерьез — Вадим был слишком пьян и навеселе, а пьяным всё казалось чудесным, им было тепло в лютый холод, а у таких, как Фадеев, ещё и глаза искрились обожанием ко всему, что он видел перед собой. Порядочно выпив, он лез обнимать всех подряд и на его доброту отвечали такой же, если не в большем размере. Спустя несколько минут они всё же оказались под долгожданной крышей, где было почти тихо, разве что изредка кто-то всхрапывал на койке, переворачивался во сне, скрипя пружинами — колючий мрак давал рассмотреть лишь слегка размытые силуэты спящих товарищей, да и усталость так валила с ног, что не было никакого желания интересоваться, нет ли ещё кого-нибудь бодрствующего. Печка давным-давно перестала топить, угли внутри остыли и потухли. Прохладно. Покрышкин хотел обернуться, суховато по привычке пожелать спокойной ночи и направиться к своей кровати в дальнем конце, но глазами наткнулся на лицо Фадеева, на которое не падал свет. Он стоял, будто вовсе не собирался ложиться. — Ты чего? — вопрос этот против воли сорвался с губ Александра, прежде чем крепкая рука схватила его за плечо и потащила, поволокла за собой, не обращая внимания на сопротивление. Кружащаяся голова не мешала Фадееву, этому проклятому богатырю, использовать свою недюжинную силу. Что за место, Покрышкин толком не увидел. Его с силой затолкнули в какую-то тесную каморку, где не было даже лампочки и стоял жутковатый мрак — ладонь, кажется, нашарила стоявшую рядом швабру, потом железное ведро, хотела схватиться и огреть потерявшего разум товарища, протиснувшегося следом, однако Саша всё никак не мог заставить себя. Его накрыло удушающее, почти жгучее тепло чужого мускулистого тела, а потом на миг снова пронзило холодом — мокрая одежда никуда ведь не делась, и Покрышкин с запоздалой паникой подумал о том, что вот теперь-то точно надо врезать. Надо, а кулак не сжимался. — Как небо, — шепнул Вадим, и в голосе его слышался детский восторг, нежелание примириться с тем, что Покрышкин так яростно отбивался от него. Постоянно всё отрицал — таков он был, волжский бунтарь. Вот он и перешел границу, подумал Александр, но сдаваться не собирался — вцепился в чужие щеки, призывая прекратить это безумие, и взглянул на Фадеева. Так страшно было смотреть на него на самом деле — видеть эти глаза, наполненные светом звезд, чувствовать его руки, что с таким уверенным спокойствием держались на штурвал. И если уж Вадим однажды преследовал пушечным огнем «мессер» до самой земли, то Покрышкина преследовать намеревался вечно. Разница лишь в том, что сейчас он наполнен был храбростью, будто алкоголем — до краев. Затхлый воздух кладовой казался Саше единственной безумно тонкой ниточкой к спасению — он жадно хватал его ртом, толкал Фадеева и требовал немедленно остановиться, однако его просьбы никто не выполнил. — Ты на Машке не женись, Саш, — услышал Покрышкин влажный шёпот в ухо и шумно выдохнул — возмущение достигло предела. — Ты на мне женись. Чем я тебе не Машка? Смех Вадима, несмотря ни на что, оставался одним из самых приятных звуков, а следом за ним последовал и странный звон. Ремень… — Я тебе что, девка, что ли, какая? — прошипел Александр. Ответа ему не дали, а затем он и вовсе забыл как дышать — забыл, потому что широкая, горячая ладонь забралась сначала под мокрую гимнастёрку, сдернула её с него, как с ребёнка, и холод мельчайшими колючими иголочками впился в кожу, но Вадим, будто зная об этом, поцеловал его куда-то в шею. Тихо, даже как-то робко. Тепло, подумалось Покрышкину, и он закрыл глаза, беспомощно отдавшись ощущениям. Кровь набатом застучала в висках, галифе к черту свалилось куда-то вниз, к ногам, подогнувшимся невольно под чужим напором, а ещё рядом был Вадим — совсем не такой, какого Саше приходилось видеть днем, не весельчак и не любитель балагурить, а великолепный хищный зверь, загнавший в угол добычу. Покрышкину даже думать о причинах не хотелось, не хотелось по привычке пытаться анализировать происходящее, чтобы разобраться — он лишь мог поддаваться чужой руке, любовно гладившей мягкую кожу ниже живота, и чувствовал прерывистое дыхание Фадеева куда-то себе в шею. Он теперь был так непозволительно близко, дурак, думал, что ему всё можно, думал наверняка, что сможет потом оправдаться вечерней пьянкой — сумасшедший, отчаянный, стирающий для себя всякие ограничения, сжигающий за собой мосты в любом случае, гоняющийся за смертью. Не умирай, думал Покрышкин, оставляя ногтями на чужой широкой спине алеющие царапины, перед тем как сползти обессиленно по стене. Всё забуду — только не вздумай умереть. *** Утром он проснулся у себя в постели, вопреки глупому предположению о том, что Вадим оставит его в темной тесной комнате после свершения своих грязных дел — однако заботливо подоткнутое одеяло и жестковатая подушка говорили об обратном. Было необычайно светло — тучи прошли, догадался Александр. Чувствуя ужасное желание снова оказаться под дождем, чтобы смыть с себя вчерашний мучительный налёт беспомощной пьяной девки, он даже не стал пытаться встать — откинулся обратно, прикрыв глаза. Койка Вадима стояла в другом месте. Покрышкину и смотреть не хотелось в ту сторону. И, конечно же, неудивительной для него стала ситуация, произошедшая часом или двумя позже — Фадеев, как обычно свежий, веселый и неутомимый, болтал со всеми подряд, хлопал по плечам, и даже прищур его лукавый никуда не делся. Ничем он не показывал, что помнит хоть какие-то отрывки из минувшей ночи — и именно этот факт пробудил в Покрышкине странную обиду, нежелание мириться со случившимся. Он шарахнулся в сторону от руки, что хотела было ударить его шутливо по спине, и ушёл приводить себя в порядок — Саша делал это впопыхах, зная, что Вадим скоро объявится следом, крадучись, виновато, либо делая вид, что ничего не помнит, либо же и правда не имея понятия о том, что натворил. К счастью, этого всё же не случилось. Иными днями Вадим в своей беспечности, с улыбкой сквозь бороду казался таким родным, прежним, что и правда хотелось махнуть рукой на всё, забыть, стереть себе память, чтобы вернуться к началу из дружбы, когда не было никаких вызывающих поступков, объятий и комплиментов — точно Саша и правда был девчонкой какой. Стыд разжигал в нём всё большее нежелание мириться. — Здравствуйте, Александр Иванович! Людмила всё-таки приехала к нему в станицу и они поселились в одном домике — это стало неким подобием выхода, и Покрышкин смог получить долгожданное облегчение. Вадим предпочитал проводить время с молодой женой — в эти моменты всё остальное безжалостно отодвигалось на второй план, и приходило спокойствие вместе с мыслью «ушёл к Люде — значит, ночью у неё и останется». Значит, не придёт и не повторит своего поступка. А потом стала мучить странная боль. Эффектная, всеми приветливо встреченная Людмила забирала внимание Вадима без остатка, а Покрышкин, поклявшись забыть и простить, ни того, ни другого сделать не смог — и подойти, потребовать у Фадеева серьезного разговора тоже. И все же… Всё же Лавицкая при всей своей доброте не могла быть столь нагло обманутой. Рассказать ей? Александру не хотелось представлять лицо Вадима, искаженное яростью. Оставить как есть тоже нельзя. Скрепя сердце, он рассказал, и каждое слово давалось Покрышкину с ужасным трудом — говорить о таком, в чем Людмила при всем желании не могла заподозрить нынешнего супруга было тяжело, так ко всему прочему тема эта была столь неприличной, слишком интимной. Такое надо оставлять между двумя людьми, оно не для посторонних. Александр не знал, хотелось ли ему на самом деле повторить то, что они делали с Фадеевым той злополучной ночью. Желал ли он того тепла снова, обнажил ли бы душу Вадима во второй раз? Он ведь нашептывал что-то тогда. Что-то ласковое и совсем как будто бы даже не пьяное… — Ты рехнулся?! Вот Фадеев и выдал себя, наконец — ворвался, точно буря, к сидевшему в полном одиночестве Покрышкину, а у самого плечи могучие дрожали, и вид был подавленно-озлобленный. Он хмурил брови и точно так и искал, за что бы схватиться и чем бы Александра огреть. — Что ты наплел Людмиле про нас? — спросил он, а голос у него, к изумлению Покрышкина, был усталым и каким-то виноватым. — То, что должен был. Тебе нельзя было столько пить в тот день. Фадеев вспылил ещё больше. — Не говори мне, сколько я пить должен по-твоему. Я не пьян тогда был вовсе. — Да я никогда не поверю, что все в здравом разуме произошло, — произнес Саша, держа тон убийственно спокойным. — Так и было. Вадиму явно не нравилось признаваться в собственных прегрешениях, но сейчас он хотя бы не лавировал — сидел, слегка сгорбив плечи, в одной руке шлем, правая щека краснела как от удара. Покрышкину хотелось спросить помягче — зачем? Злиться долго, глядя в эти виноватые глаза, он не умел и проклинал себя за это сотню раз. — Я так сделал, потому что чувствую, что иного раза не будет, — сказал Фадеев. — Да что там чувствую… Я знаю это. Всего однажды-то можно. Хоть ты и против был. — Ещё как, — не сдержал невеселого смешка Александр. Он ведь, Вадим, по натуре своей никогда не мог сделать точного выбора — метался, гоняясь то за одним немцем в воздухе, то за другим, и даже здесь, на земле, оставался прежним. На Людмиле он был женат, а Покрышкина обожал до одури, и Саша это прекрасно понимал, только… не сделал вовремя то, что нужно, не сказал, не вразумил. Оттого и больно стало, разозлило то, что Лавицкая здесь — Вадим то ли сделал верный выбор, то ли обманывал его всё то время, что они знали друг друга. — Как Людмила? — спросил Александр негромко. Фадеев только махнул рукой, замолчав. — Тот раз, — нарушил он, наконец, тишину, и улыбнулся слабо, — был для меня самым печальным вечером, чтобы ты знал. Я с тобой прощался, наверное. Покрышкин понимал. Вадима ждала молодая жена на втором месяце беременности, а его — Мария, и, может быть, ничего бы этого не было, и свои неосуществимые желания они порвали бы вдвоем и забросили подальше, в самый темный уголок своей памяти. Но Вадим перешёл границу. Саша до последнего просил этого не делать — и всё же это произошло. Вечер вместе — и правда прощание, потому что больше они друг друга не коснутся, не будут так близко, ибо это неправильно. И Вадим когда-нибудь расплатится со смертью за все свои прежние долги. Почему? Потому что той ночью он прошептал Саше на ухо вовсе не признание в любви. Покрышкин, кажется, только сейчас услышал эти слова. Я скоро умру.