Merry Christmas, Moriarty

— Брат мой. — Здравствуй, Ричи. Скучал по мне? — ломкая фигура, словно вырезанная из картона, выскользнула из дверного проёма в комнату. — Боюсь, ты даже представить себе не можешь, как сильно. Вижу, ты цел и невредим. Рад видеть тебя в добром здравии. — парень даже не повернулся, лишь пальцы агрессивнее сжимали бедное липкое тесто, разрывая на неравномерные куски. Парень был уверен в своих словах настолько, что ему даже оборачиваться не нужно было. — А мне показалось, что ты и вовсе не ждал моего возвращения. Западня в нашей с Себастьяном квартире… Знаешь, я думал, что ты будешь умнее. И осторожнее. — Ричард еле заметно вздрогнул, когда вкрадчивый шёпот гостя раздался прямо над его ухом. Джим всегда умел подкрадываться незаметно, по-кошачьи. Они были такими разными: грациозный и ловкий Джеймс и временами неуклюжий, мягкий Ричард. — Не понимаю, о чём ты. — Конечно. Ричард Брук, телеведущий детского канала, парень, для которого бабочку наколоть на иголку уже считается преступлением и убийством, разве он может быть причастен к покушению на жизнь родного брата? — в голосе Джима просыпается хрипловатая сталь, и кажется, что даже часы притихли, равномерно отмеряющие секунды до этого. — Я не могу вечно защищать тебя, когда ты сам постоянно лезешь в драки и рвёшься в бой. — Ричард наконец-то повернулся и нос к носу столкнулся с самим собой. Человек перед ним — словно зеркальное отражение его самого. На первый взгляд. Лишь приглядевшись, вы можете заметить между ними мелкие, но такие значительные отличия, увеличивающие пропасть между близнецами. Взгляд Ричарда мягкий и чуть настороженный, Джим же смотрит — словно режет. Карамель и чёрный шоколад, как любят писать, описывая цвет глаз. Джеймс кажется расслабленным, с добродушной ленцой что-то говорит, но вы чувствуете силу, мощь, что исходят от него. Говорить с ним — что идти по минному полю с завязанными глазами. — Да просто страсть у меня к адреналину, драйву. — Кто-то из нас рождён править, а кто-то — вечно подчищать. — Кажется, пришла пора выяснить, для чего был рождён ты. Джим аккуратно большим пальцем стирает белый след от муки с лица Брука, а тот даже пошевелиться не может. Он замер в ожидании, а вот чего: хорошего или плохого — не знает даже он сам. Потому что Мориарти непредсказуем, потому что хоть Ричард и знает его с рождения, Джеймс всегда оставался загадкой для всех, включая своего брата. Часы тикают, неумолимо приближая вечер, а с ним и начало самого семейного, любимого всеми праздника. Брук всегда любил Рождество, всегда относился к нему с каким-то благоговейным трепетом, а вот Джим обычно запирался у себя в комнате на весь вечер и выходил только за кофе или зелёным чаем. Он даже комнату свою украсить не позволял, считая это все глупым и ненужным. Ричард помнил, как однажды Джеймс даже назло всем сочинил свою версию Рождества с весьма красочным описанием кровавых событий в конце. «А что ещё ждать, когда вы кладёте ребёнка в кормушку для животных?». Так что появление брата сейчас, в этот день в квартире Ричарда было сродни появлению Санты летом в купальнике. — Ты, кажется, собирался праздновать? — казавшиеся чёрными глаза медленно оглядывают комнату с пушистой елью в углу, скользят по столу, всему усыпанному мукой, по праздничным украшениям и нелепому синему свитеру брата, естественно, с узором в виде белых оленей и толстяков в колпаках и с мешками. Ричард непроизвольно чуть ли не съеживается под эти взглядом. Рядом с Джимом он всегда становился робким, хотел стать невидимкой. Сразу почему-то охватывает стыд за развешанные по комнате снежинки, разноцветную мишуру, за искрящиеся на елке огоньки, за свой свитер, в конце концов. Ричард даже не подозревает, что в эту минуту Джеймс осознаёт вдруг, что ему все это нравится. Что его брату чертовски идёт синий цвет, что хочется как в детстве прижать его к себе, смотреть какую-нибудь глупую праздничную передачу по телевизору, что черт возьми, он скучал по Ричарду. И что Себастьян, как бы он ни был хорош, никогда не заменит его. Но Джим даже бровью не ведёт. Лениво разворачивается, цепляет тонкими пальцами мандарин, заваливается на диван с пледом, оставляя Брука все так же стоять около стола, опустив взгляд и теребя край свитера. Голос прорезает тишину, чуть хриплый, но уже без стальных ноток — Ну так кто будет украшать, а кто подчищать? — и лукавая усмешка, на которую Ричард готов смотреть вечно. Он с радостным воплем кидается на брата, сдёргивает с ёлки мишуру так, что дерево чуть не падает, с сияющими глазами обматывает Джеймса шуршащим украшением, а Джим все терпит, натягивая на лицо улыбку. Он готов обжечь пальцы, доставая утку из духовки, готов исколоть руки иголками ёлки, вешая оставшиеся шары, готов сидеть в обнимку и пить глинтвейн, смотря праздничное шоу со звёздами. Он готов стерпеть все, позволить Ричарду все, что тот захочет, лишь бы потом Брук выполнил все, что захочет теперь уже Джеймс. У Мориарти грандиозные планы на брата, с помощью него он наконец-то разберётся с этим Девственником и его дружком Ватсоном, а сам останется жив. Джим знает, что Ричард готов умереть за него, и он воспользуется этим, абсолютно не тревожась и не стыдясь. Но это потом. А пока за окном гремит салют, что-то голосит певец с экрана, в комнате пахнет мандаринами, а брат мерно дышит в кольце рук Джеймса.