Не погибни

Очень сильно хотелось обругать Шурика — он сидел на земле, хоть и прогретой солнцем, и что-то чертил карандашом в офицерском планшете, а лёгкий прохладный ветерок трепал его волосы, трогательно подрагивали ресницы. Обругать хотелось за то, что опять вернулся на аэродром с почти пустым баком, что крылья истребителя были покрыты следами от пуль, и чужое плечо заботливо обвивал эластичный белый бинт без единой выступившей капельки крови — если бы Саша увидел, не сдержался бы. В недавнем боевом вылете его всё-таки ухитрились ранить и он чуть не разбил лицо об торчащий прицел — все оттого, что Вадим Фадеев, вызвавшийся лететь рядом и прикрывать, погнался за каким-то фашистом, как пёс за ободранной бродячей кошкой. Мог не сберечь сокровище Покрышкина, а ещё смеялся потом беспечно, махнув рукой. Что такого, ведь эта несчастная царапина — пустяк… Видно было, что Шурику больно даже едва шевелить плечом, однако он мужественно терпел и не переносил, когда начинали разматывать марлю, чтобы поглядеть на рану. Да и в самом деле, что там было смотреть? Он же не пудель какой на выставке… Покрышкин, как заботливый учитель и друг, взял все эти неприятные тяготы на себя — устраивался в свободное время неподалеку и мрачным взглядом отгонял всякого, кто досаждал бы Клубову. Тот и не смотрел ни на кого — сидел, как задумчивый ребенок, и читал, рисовал, тихо вздыхая. Иногда, если кто-нибудь из своих поднимался в небо, Шурик обращал взгляд на могучую машину, с такой лёгкостью взмывавшую в воздух, и провожал её глазами до самого горизонта. Ему как будто бы обидно было за то, что проклятое плечо не давало сесть за штурвал. Он готов был заплакать, наблюдая за запрыгивавшими в кабины лётчиками — глаза его приобретали отчаянное, жесткое выражение, темнели, он хотел, наверное, даже подняться с травы, чтобы решительным шагом двинуться к командиру полка и потребовать разрешение на вылет, но потом отказывался, сидел, замкнувшись. — Люблю тебя, — сказал как-то Покрышкин — скупо, может быть, суховато местами, однако гладить по раненому месту старался ласково, старался через прикосновения показать, как дорог ему был Шурочка. А Шурочка совсем засмущался — он уткнулся в книгу, держа её в одной руке, а второй вцепился в пучок зелёной травы. Он покраснел до ушей, но Саше было вовсе не смешно. Красавец с Русского Севера. Кто же ты? Может быть, белый волк — сильный и одинокий? Приручить волка оказалось нелегко. Покрышкин, не спрашивая разрешения, стал самостоятельно перевязывать его — Мария несколько раз при нем показывала, как это делать, и он приноровился. Кожа у Клубова под одеждой загорелая, шероховатая, приятная на ощупь — Саша без зазрения совести касался её, точно редкого чуда. Шурик был не против поначалу — его подернутые пеленой грусти глаза выражали слабую благодарность порой, но никак не отвращение, и это утешало, и тогда Покрышкин осторожно, любовно гладил внутреннюю сторону его запястья, держал плечо в тепле, чтобы утихла боль. — Зря ты тогда ввязался, — шепнул Саша, оглядывая болезненно нахмуренные брови, покрытые рубцами от ожогов щеки и поджатые губы — запретный плод, который хотелось попробовать слишком сильно. — Вовсе не так тяжело, — ляпнул Клубов, с огорчением вздохнув. — За штурвал удержусь. Дайте хотя бы разрешение на тренировочный вылет. Много известных, даже великих людей дал его край, вологодские просторы, среди которых он родился, да и сам Шурик был ничем их не хуже, но именно его Покрышкину до такой степени хотелось сберечь до конца войны. И всё равно, что он, возможно, будет гулять, как в мирное время, со своей девушкой по набережным Невы в Ленинграде, встречаться у Казанского собора с ней, но не с Сашей. Пусть. Только бы живым остался. — Нет, — мягко ответил Покрышкин. — Нельзя, Шурик. Клубов сидел, не говоря ни слова, а потом обреченно кивнул. И видно было, что он слышал признание Саши, прокручивал в голове его много раз, а что ответить не знал. В иной раз его скромность восхищала, а иногда нещадно проклиналась. Пятого мая, буквально через несколько дней, погиб Вадим. Александр разбитый горем, сумевший сдержать слёзы, но отнюдь не внутренние мысли, подумал — и как тогда можно было выпустить Шурика в небо? Как можно было даже ему, усвоившему и помнившему о всех советах Покрышкина, дать шанс погибнуть? И ведь дело было даже не в том, что Фадеев умер по собственной глупости, не подумав как следует и не согласовав действий с общей группой. Просто Шурик, хладнокровный и спокойный на земле, в небе проявлял чудеса не меньшие, чем проявлял волжский богатырь. Если бы только взлетел, если бы вошёл в раж… Что бы тогда произошло? Клубов вызвался вместе с Сашей посетить скромную могилку друга где-то в плавнях реки Агадум близ станицы Славянской. Может быть, догадывался о том, как Покрышкин тосковал по Фадееву, хоть и не показывал этого, или же пошёл на такой шаг из чистой своей, кристальной доброты. Или же, что очень маловероятно, знал, как Вадим любил Александра, а потом погиб, избавив того от ощущения стыда и неловкости из-за неспособность ответить на эти глубокие, но всё же странные чувства. — Он мог бы быть и трижды Героем, — сказал Клубов негромко. Небольшой холмик земли и дощечка с именем, датой гибели и звездой — слишком скромно для Вадима, шумного, веселого и всегда готового помочь. Шурик держался за его рукав и молчал. Его тонкие губы на ещё мальчишеском лице с мягкими чертами подрагивали. — Мог, — ответил Покрышкин и едва сдержался, чтобы не пнуть хлипкую дощечку от досады. Но, наверное, не так хорошо, как ты, Клубов, правда? — Я не должен был ехать, да, Саш? — Конечно же должен был, черт возьми, он же и твой товарищ. — Думаю… Думаю, тут дело не совсем в товариществе. Покрышкин схватился за его ладонь, не позволяя отступить и на шаг. — Я не буду говорить того, что хочу, стоя над могилой, — вздохнул он. — Да я и так тебе это уже сказал. — Если бы Вадим услышал, он бы посмеялся. Нет, Вадим бы всё понял — не такой он был дурак, чтобы не понимать. И Александр Клубов, что стоял сейчас рядом с забинтованным плечом и покрытыми шрамами щеками с подбородком — он тоже был бы неоправданно недооценён, если бы Покрышкин подумал, что ему ничего не известно. И как не бояться, если один близкий ушёл, и рядом с другим смерть ходит слишком уж часто? — Всегда тебя любил, — сказал Покрышкин — то ли Фадееву, то ли Клубову, руку которого так упрямо не желал отпускать. — А говорил, что не произнесешь. «Как глупо вышло, — подумал Александр, прикрыв глаза. — Глупее, чем возможно». — Я не хочу хоронить тебя и рыдать перед надгробием, Шурик. Полети ты тогда с нами и с Вадимом… Клубов улыбнулся уголками губ. Печальные глаза его показались Саше отражением своих собственных, и бинт, словно напоминание — он тоже может погибнуть, как Фадеев. Только этого не будет никогда — ну нельзя такого летчика, как Шурик, сбить в воздухе, да и на тренировочных полётах у него всё проходило успешно, при взлетах и посадке. И он был сейчас рядом, положивший ладонь Покрышкину на плечо. Человек, который пару месяцев так точно лежал перебинтованным в госпитале и ел с ложечки сквозь узкую прорезь, который не боялся огня даже после того, как сам оказался его жертвой. Нет, Сашина надежда, тот, кто усвоил все его наставления, его знаменитую формулу боя — смерть за ним просто не угонится. — Не погибни, — сказал Покрышкин, и погладил большим пальцем теплую кожу его руки. Да, любил. Да, смирился, что никогда его всего не получит. Только если разобьется, если немецкие пули прошьют его широкую грудь, если остановится его спокойное дыхание — всё для Саши в одночасье умрет. Не было другого такого как Клубов. Теперь уже не было.