Редкое умение

***

<i>       — Пожалуйста, не расстраивайся, — мама ставит передо мной чашку с какао и поливает блинчики черничным сиропом.       Я упрямо отодвигаю чашку:        — Он прекрасно знал, что это будет сводить меня с ума, и все равно настоял на своем.       Отчим затеял ремонт в доме, и теперь дело дошло до моей комнаты. До комнаты, в которой все лежало на своих местах и из года в год не меняло своего местоположения.        — Мы только переклеим обои и перестелим полы, — успокаивающе говорит мама, — потом ты сможешь расположить все, как раньше. И старую мебель оставим, если она тебе нравится.        — Да, конечно. Если он не решит превратить мою комнату в спальню принцессы-повелительницы сраных пони.       Мама вздыхает, услышав бранное слово, но не упрекает меня. И мне внезапно становится стыдно за свое ворчание. Она всегда на моей стороне, всегда защищает меня от отчима, пытается найти врача получше, переживая за мою дальнейшую жизнь. Ее муж неплохой, в принципе, человек. Но мою болезнь он считает чем-то, вроде придури. В его понимании болезни — это расстройство желудка и простуда. А все остальное — от плохого воспитания.        — Извини, — бурчу я и с поддельно прекрасным аппетитом принимаюсь за завтрак.       По лестнице со второго этажа сбегает Билли. Мой второй самый любимый человек после мамы. Брат старше меня на четыре года. Он кажется мне невероятно красивым, и судя по череде меняющихся девчонок, не только мне. Мы еще вчера собирались на бейсбольный матч, и сейчас уже готовы выходить. Его скутер стоит у крыльца.        — Будь осторожен, — говорит ему мама и добавляет, обращаясь уже ко мне, — не забудь надеть шлем.       Через минуту я прижимаюсь щекой к теплой коже его куртки и чувствую себя самым счастливым человеком на свете.       Следующий кадр - это изображение другого района нашего города. Ни парков, ни маленьких уютных коттеджей с зелеными лужайками и выкрашенными в белый цвет штакетниками. Унылые соты многоэтажек социального жилья, опустевших после эвакуации населения. Наше новое жилище. Дешевая мебель и фотографии старых жильцов на стенах. Мы с Билли теперь только вдвоем, но я понимаю, что он скоро бросит меня. Бледный, с испариной на лбу он лежит на продавленном диване. На обоих предплечьях - окровавленные бинты. И мы оба знаем, что это значит. Я слушаю его ласковый голос. Билли объясняет, что я буду должна сделать, когда он уйдет. Я знаю это сама, но не представляю, хватит ли мне сил.       Я проснулась, но некоторое время продолжаю лежать с крепко зажмуренными глазами, из которых текут слезы. Может быть, еще получится вернуться в сон, в первую его половину, еще немножко посмотреть на них... Но нет. Я всхлипываю, сажусь на кровати и открываю глаза. Несколько секунд уходит на осознание того, где я нахожусь. Поворачиваю голову и вижу Нигана. Он лежит на второй половине кровати и смотрит на меня, подперев рукой заросший щетиной подбородок. Я моментально прихожу в себя и подскакиваю, будто меня в задницу ужалили два скорпиона.        - Ох, черт! Прости, я случайно. Я... - за окном уже светло. Оказывается, я проспала здесь всю ночь. - Я уже ухожу.        - Не спеши, - он протягивает руку и удерживает меня. - Кто такой Билли?       Я что, болтала во сне? Не говоря ни слова, смотрю на него.        - Я спросил, кто такой Билли.        - Он умер, - я чувствую, что высохшие, было, слезы появляются вновь.        - Это твой любимый? Я спрашиваю - ты отвечаешь. Будь добра.        - Это мой брат. Мой старший брат. - У меня снова беззвучно текут слезы, и я смотрю в потолок, пытаясь удержать их. Бесполезно.        - Мы все кого-то потеряли, детка. - Тыльной стороной ладони Ниган вытирает мне мокрое лицо.        Он абсолютно серьезнен. Ни тени насмешки. Но мне совершенно не хочется плакать при нем. Я не хочу выглядеть в его глазах слабой.       Внезапно он притягивает меня к себе. Голос тихий и нежный:        - Не бойся. Я никак не обижу тебя.        - А я и не боюсь. - Я закрываю глаза и чувствую как теплые сухие губы касаются мокрых век, краешка разбитого рта, подбородка. Эти прикосновения, легкие как крылья бабочки, приятны. Поэтому я обнимаю Нигана в ответ и позволяю трогать меня через одежду.        - Может, разденешься? - предлагает он.        - Ладно. - Я стягиваю брюки вместе с трусиками под одеялом, сажусь и снимаю футболку через голову.       Он тоже садится в постели и смотрит на меня:        - Детка, ты будто под поезд попала.        - Меня здесь постоянно пытаются прикончить, - ворчу я. У меня багровые отпечатки пальцев на груди, которые оставил Сэмми, огромный уродливый кровоподтек в верхней части живота, который оставил он сам. Что со спиной, я точно не знаю, но, возможно, к синякам там присоединились еще и ссадины.       Он протягивает руку и очень осторожно касается груди. Я опускаю глаза и, замерев, слежу, как длинные пальцы ласкают, покрывшуюся мурашками кожу.        - Все в порядке? Ты не против?       Я качаю головой. Обычно я не люблю, когда меня трогают. Но сейчас мне приятно. Странно, непривычно и приятно. Его рука скользит ниже по животу, обводит контуры синяка, грязным пятном изуродовавшего белую кожу, и я вздрагиваю.        - Не бойся. Если что-то не так, просто скажи.       Я не отвечаю, но придвигаюсь ближе. Перекидываю через него одну ногу и сажусь верхом. Ниган отводит от моего лица, упавшие пряди волос, спутанные после сна, и говорит:        - Я ведь не позволю тебе сбежать, как в прошлый раз, - он сжимает мои запястья.        - Ладно. Только... не держи меня так. Можешь трогать, как тебе нравится, только никак не удерживай. Я никуда не уйду. - Я начинаю медленно двигаться.       Большие теплые ладони скользят по спине и плечам вверх-вниз, в такт движениям. Прижимаясь губами к моей шее, он говорит:        - Не вздумай растаять в воздухе, как долбанная лесная фея...