Воздух

Тяжело вздохнув, Игорь обмакнул кисть в нежно-бирюзовой краске, после нанёс несколько размашистых мазков на стену. Он не любил однообразную работу, потому решил придать простой покраске комнаты креатив. Хотя, «решил» — не совсем верное слово. Тихомиров был человеком порывистым и импульсивным, потому баловство с краской носило именно порывисто-импульсивных характер. Хмыкая, он так увлёкся нанесением хаотичных мазков, что забыл о том, что скоро должен прийти Энгель Борисович. Тот вряд ли похвалит за подобное… С улицы доносились звуки современной музыки, в окна бил пряный солнечный свет. Тихомиров находился на двенадцатом этаже дома, выстроенном во времена сталинского режима. Это было помпезное здание с арками и колоннами. Теперь, с надвигающимся развалом СССР, дом был отведён под кооперативы и мастерские. Здесь, на двенадцатом этаже, будет мастерская Энгеля Борисовича Волконского. Этот пожилой скульптор когда-то обучал Тихомирова и считал его своим любимчиком. Игорь «очнулся» только минут через двадцать. — Господи, какой кошмар! — ахнул он, делая шаг назад, и закусывая нижнюю губу. Рука с зажатой кистью замерла в воздухе. Стена выглядела нелепо: бирюзовые линии переплетались, схлёстывались, создавая странные геометрические фигуры из прямых линий. Спасение могло быть лишь одно: срочно отыскать тёмную краску! Тихомиров бросил кисть в банку с краской, и поспешил в кладовую, где находились строительные материалы. Стараясь не сильно пачкать коробки и бутылки, он отыскал банку с тёмно-фиолетовой краской. Вернувшись в комнату, Игорь снял с неё крышку, взял чистую кисть, и начал поспешно закрашивать испорченную стену. С Тихомировым иногда случалось подобное. В тринадцать лет ему диагностировали шизофрению. Несмотря на то, что Игорь уже пять лет находился в ремиссии, ему были присущи странности. Ему был тридцать один год. Обладая довольно привлекательной внешностью, он всё время казался «помятым»: косухи, вытянутые кофты и футболки, джинсы, поношенные кеды… У него были светлые, почти пшеничные волосы, доходящие до середины шеи, и блестящие серые глаза. На характерном подбородке виднелась щетина. На лице то и дело мелькало задумчиво-лукавое выражение, которое могло тут же смениться глубокой задумчивостью. Закрашивая стену фиолетовой краской, он словно «отключился». И когда, наконец, пришёл в себя, то заметил, что вся стена закрашена, а рука нещадно ноет в районе плеча. Тяжело дыша, Тихомиров опустился на пол. Выпустив кисть, отыскал в карманах джинсов пачку сигарет и зажигалку, пачкая вещь. Закурил. Но насладиться косячком было не суждено: дверь отворилась, и на пороге возник пожилой мужчина с аккуратной седой бородой. Держа в руках коробку с гипсовыми масками, он внимательно рассмотрел фиолетовую стену, затем приветливо взглянул на сидящего на полу блондина: — Какой молодец! Прекрасная работа! Рывком поднявшись, Тихомиров выбросил сигарету в открытое окно, улыбнувшись. Тем временем Энгель Борисович поставил коробку с масками в угол, достал из кармана белого льняного пиджака две купюры и протянул их Игорю. — Да зачем? — немного смутился тот. — Бери, бери. Большую работу провернул, — вложив деньги в немного перепачканную ладонь Тихомирова, Волконский ещё раз обвёл стену удовлетворённым взглядом, — чай будешь? — Я домой поеду, устал. Звоните, если ещё что-то понадобится. — Спасибо тебе! Спустя пятнадцать минут Тихомиров уже спускался в метро. Ветерок теребил его светлые волосы, на душе было спокойно и легко. Знойный день догорал на западе начавшимся закатом. Становилось прохладнее.