Стресс, ложь и видео

Франкенштейн, остановившись на пороге, с тоской оглядывает едва освещенное помещение. Восстановление разрушенной лаборатории проходит полностью под его контролем и руководством. Тут даже неугомонный Тао смирился и держит в узде свое желание понатыкать там и тут каких-нибудь своих примочек. Но, хотя Франкенштейн едва ли не сам выверял положение каждого предмета, воссоздавая прежнюю привычную схему, и даже выполнил несколько улучшений, которые планировал ранее, он все еще не воспринимает это помещение как свое. Позже, после установки всего оборудования, нескольких проведенных исследований, когда стол окажется завален распечатками, где-то здесь будет уютно и привычно висеть белый халат, и когда рука будет на автомате тянуться в нужном направлении за понадобившимся предметом, это ощущение пропадет, но пока что Франкенштейн никак не ассоциировал эту полупустую комнату со своей лабораторией. Грустной тенью пройдясь вдоль стен, не включая дополнительно свет, чтобы не рассеять иллюзии, Франкенштейн пытается мысленно представить и воссоздать в памяти эту комнату. Пройдя примерно до середины, он улавливает приглушенный шум льющейся воды из находящейся при лаборатории душевой и хмурится. Сейчас этот этаж – самая необитаемая часть дома, за исключением того времени, когда здесь ведутся работы и тестирование новоприобретенных приборов. Неужели кто-то забыл закрыть кран? Франкенштейна передергивает от одной только мысли о подобной безответственности в его святая святых. Но, вместо результата чьей-то возмутительной забывчивости, он, к своему удивлению, видит за прозрачной дверью душевой кабинки всего лишь голую мужскую спину и шапку потемневших от воды пепельных волос. Это, конечно, тоже возмутительно – использовать лабораторное помещение в целях личной гигиены, но негодование Франкенштейна гаснет почти мгновенно. Только слепой, глухой и совершенно лишенный эмпатии истукан мог бы не понять, что по М-21 этот инцидент с Марком, детьми и лабораторией ударил намного сильней, чем по кому бы то ни было. И хотя большую часть времени он держал себя в руках и из кожи вон лез, с двойным усердием работая над восстановлением, но вот такие моменты, когда модифицированный стремился забиться куда-то подальше от всего живого, Франкенштейн за ним замечал уже не первый раз. Видимо и сейчас он просто решил скрыться ото всех в самой безлюдной части дома. Только вот – ученый смущенно дернул уголком рта – судя по движениям плеча и мышц спины, отнюдь не в целях личной гигиены. За полупрозрачным стеклом под струями стекающей воды М-21, опершись согнутой в локте рукой о стенку кабинки, кажется, сбрасывал напряжение одним из самых простых способов, известных человеческому телу. Всё верно, мысленно одобряет Франкенштейн, модифицированному точно не помешало бы немного расслабиться. А он, вопреки всему что рассказывают о его ядовитом характере, очень тактично уйдет отсюда незамеченным, и позже ни единым ехидным словом не намекнет на то, что видел. Вот только что-то идет не так. Уже поворачиваясь к выходу, Франкенштейн слышит тихий сдавленный звук, совершенно не похожий на стон удовольствия. Всхлип? И взгляд его снова перескакивает к мокрому стеклу. М-21 стоит, ссутулившись, уткнувшись лбом в сгиб локтя, плечи мелко подрагивают, а затем он начинает медленно, словно обессилев, сползать вниз, пока не оказывается сидящим под полосующими спину струями воды, склонив голову так низко, словно пытается зажать её между колен. И Франкенштейн снова слышит это – тихий, полузадушенный всхлип. И тут бы подумать дважды и оставить парня наедине с его проблемами и болью, признать за ним право делать, что ему нужно: мастурбировать среди ночи или реветь втихаря где ему захочется. Но вместо этого в голове остается единственная мысль: его человеку, его ребенку, его подопечному, тому, кого он принял в свой дом, плохо! Ему больно и сам он с этой болью не справляется. И Франкенштейн уже просто отмечает, что его рука стремительно сдвигает в сторону дверь кабинки и сам он, как есть, в одежде, оказывается внутри и сгребает Двадцать первого в объятия, вздергивая на ноги, и вода, оказывается, холодная. Модифицированный почти не пытается сопротивляться, то ли, не понимая, что происходит, то ли наоборот, прекрасно поняв, с кем имеет дело, и покорно смирившись, лишь сжался весь и слабо ёрзает в кольце сомкнувшихся рук. Но выглядит это не как желание освободиться, а как попытка отвернуться, зарыться, спрятав лицо у Франкенштейна на груди между полами пиджака. Ученый удерживает его одной рукой, второй тянется к переключателю и перекрывает воду. И пойми теперь, трусит ли Двадцать первого от холода или сдерживаемых рыданий. Франкенштейн не знает что делать. Тот внезапный родительский порыв, который заставил его шагнуть под холодные струи, схлынул, перегорел, оставив его с дрожащим голым М-21 в охапке. И что теперь? Не найдя других достойных вариантов, Франкенштейн прижимает его крепче к себе, пытаясь и согреть, и успокоить разом, размеренно гладит по спине, стряхивает крадущие тепло капли, мягко отжимает волосы, избавляя от засевшего там холода, осторожно растирает лопатки и плечи – монотонная, убаюкивающая возня. И с радостью ощущает, что тело в его руках расслабляется, сначала нехотя, а затем покорно, почти до полного безволия. Если прежде М-21 был похож на ледяную статую, то сейчас, пожалуй, на тряпичную куклу. Всхлипов больше не слышно, да и вообще никаких звуков, стоит тихо, по-прежнему пряча лицо на груди, и словно не дышит даже. Хоть не трусится больше – отогрелся, уже хорошо. Франкенштейн наклоняется к его уху и негромко раз за разом повторяет, что все хорошо. Он, правда, сам понимает, что все совсем не «хорошо» и простыми словами тут ничего не поправить, но прямо сейчас он пытается только успокоить. М-21 едва заметно кивает, словно соглашаясь – Франкенштейн скорее чувствует это по движению на своей груди, чем видит. Вот и славно. После этого таким логичным ободряющим жестом кажется прижаться губами к волосам, рядом с ухом, коснуться легким поцелуем виска. Мягко сжав ладонями голову модифицированного, Франкенштейн подталкивает его вверх, призывая поднять лицо и облегченно выдыхает, не встретив сопротивления. На лице М-21 лишь мокрые дорожки – не поймешь, слез или стекающей с челки воды - и усталость. Винить себя во всем на свете – слишком тяжелая ноша, да? Франкенштейн снова шепчет, словно это секрет только между ними двоими, что все хорошо, все нормально, теперь все в порядке и каждое заверение подкрепляет невесомым поцелуем: висок, скула, щека. Когда и как их губы встречаются, Франкенштейн не успевает понять. Для него это просто еще одна разновидность скользящих медленных касаний, и М-21 в его руках все еще ощущается расслабленным и податливым. И целовать его оказывается совсем несложно, приятно даже. Ответа он, правда, не получает, но и выраженного сопротивления тоже – модифицированный по-прежнему стоит замерши, словно статуя. Теплая, беззвучно и осторожно дышащая статуя с гладкой кожей, влажным горячим ртом и податливыми губами. И поцелуй уже плавно перетек из невесомого скользящего касания в нечто более плотное, чего в его планах точно не было. Франкенштейн, словно очнувшись, одергивает себя и отстраняется, стараясь сделать это не слишком резко. Заметив перекинутое через стенку душевой кабины полотенце, он сдергивает его и набрасывает на плечи М-21. Тот, слегка нахмурившись, изучает пол и выглядит при этом скорее, озадаченным, чем растерянным или недовольным, словно очень старался, но все равно не до конца понял целесообразность произошедшего. Но принял это как прописанную доктором пилюлю - послушно и без вопросов. Франкенштейн бегло мажет пальцами по его щеке в успокаивающем жесте и выходит прочь, чувствуя, как оставляет за собой мокрые следы, и надеясь, что его уход не похож на бегство. *** М-21 бросает быстрый взгляд на закрытую дверь и опускает пальцы на клавиши. Даже стараясь полностью сосредоточиться на поставленной задаче, он все равно нет-нет, да возвращался мыслями к недавнему неловкому случаю в разбитой лаборатории, когда Франкенштейн застукал его, развесившим сопли в душевой. Ну и к тому, что из этого вышло. Мда. Ситуация неприглядная, но в целом понятная. Да, он расклеился, разнылся – уж перед собой-то можно откровенно признать - как какая-то баба. Вот Франкенштейн и обошелся с ним соответственно. Ведь, говорят, дамские истерики именно так прекратить проще всего – заботой и лаской. И в этом господин директор, как видно, настоящий профи – М-21 дергает уголком рта, невесело усмехаясь собственным мыслям. Просто немного ошибся адресатом и дозировкой, от чего и сам, кажется, подохренел. М-21 если чем и обеспокоен, то лишь мыслями о том, как много Франкенштейн успел увидеть до того, как вошел к нему. Для него-то самая постыдная часть заключалась именно в предшествующем. В том, как он, забившись в самый глухой угол дома, отчаянно пытался передернуть, чтобы хоть на минуту забыть о грызущем его чувстве вины. И слишком поздно осознал, что делать это в лаборатории, которую как раз исключительно по его вине разнесли в мелкую стеклянную крошку, было затеей не из лучших. Прямо идиотской затеей это было. Хотя, может, он сам как раз внутренне настроился не отвлечься, а наоборот – сильнее раздразнить даже не начавшую затягиваться рану. Так сказать, натыкать себя носом в собственное же дерьмо. В общем, если говорить честно и без прикрас, то он не только не кончил, но даже и не начал. Просто потому что ну никак. Словно мыльной губкой по тарелке елозишь, а не рукой по члену. И собственная несостоятельность даже в таком примитивном вопросе окончательно полоснула по нервам и подтолкнула за грань срыва. Когда он уже готов был шлепнуться в пучину ненависти и презрения к себе, а вместо этого угодил в теплые крепкие объятия Франкенштейна. Очень успокаивающие, как выяснилось. А поцелуй… ну, бля… ну случился и случился. Просто забыть и не думать. М-21 с силой трет лицо, призывая себя сосредоточиться. Вот только знать об этом никому не полагалось. Именно поэтому сейчас М-21 настороженно сидит в уютном кресле в центре наблюдения, организованном Тао, и копается в архивах записей. Втихаря, конечно. Очень уж не хотелось объяснять, какое именно видео ему необходимо было стереть. Правда, после разгрома лаборатории камеры должны были бы отключить за ненадобностью, но лучше уж перестраховаться. М-21 последовательно прочесывает папки. И, черт! Конечно же, наблюдение все это время оставалось активным! И в самой лаборатории, и в прилегающих помещениях – везде, где было установлено во время пребывания там Марка. М-21 с отвращением и злостью стискивает зубы, вспоминая ублюдка в личине М-24, и принимается искать запись с нужной датой. Он честно не знает, что толкнуло его просмотреть файл перед удалением. Уж точно не страстное желание поглядеть на их с Франкенштейнам обжимания. Как бы там ни было, файл он открывает, и… и ничего! На записи комната пуста. Дата совпадает, время исправно мигает в углу, отсчитывая секунды. М-21 несколько раз проматывает запись, но ни он сам, ни Франкенштейн в кадре так и не появляются. Очевидно, кто-то – и он догадывается, кто именно - его опередил. Это понятно, что господин Директор не только с пробирками забавляться горазд, но представлять его – такого, в своих дорогих очках и идеальном костюме – приходящим сюда и шерстящим записи… М-21 криво усмехается, сам не до конца понимая, почему его так забавляет мысль о том, что Франкенштейн потрудился лично, собственными холеными ручками втайне заменить компрометирующее видео. *** - Все готово, можешь одеваться, - Франкенштейн стаскивает очки, потирает переносицу, попутно бросая взгляд на часы, и снова возвращается к монитору. Сегодня им пришлось начать обследование позже обычного и сейчас уже подкралось время ужина – мысленно сопоставляет М-21, садится на кушетке и тянется за оставленной на стуле одеждой. - И как я? - Любопытствует он и сразу оговаривается, чтобы ученого не понесло в пространные объяснения. - В паре понятных слов. Он слышит, как Франкенштейн скептически хмыкает. – В паре слов: «Отклонений нет», - отвечает он. - Твое тело и сердце синхронизируются в том темпе, каком мы и ожидали. Более подробные результаты озвучу завтра, - ученый встает из-за стола и направляется к двери. – Не задерживайся, - бросает он уже на выходе. - И, пожалуйста, не забудь погасить свет. М-21 кивает, давая понять, что услышал. Ему, наверное, еще долго не привыкнуть к тому, что информацию о состоянии его тела озвучивают ему в лицо, еще и поясняют непонятные моменты. И что у него вообще есть право задавать какие-либо вопросы. Приведя одежду в порядок, он все же не может удержаться и заглядывает в компьютер. Какой-то массив информации, конечно, пройдет мимо него, но кое-что он вполне в состоянии понять – пришлось нахвататься в лабораториях, чтобы уметь спасти собственную шкуру. Да и интересно будет завтра проверить, насколько правильны его выводы. Несколько переходов по папкам и внимание его привлекает безымянный значок видеозаписи. М-21 хмыкает вполголоса. Интересно, и что же такое наш горячо любимый господин Директор посматривает у себя в лаборатории в свободное время? Любопытство настойчиво толкает под руку, и он не находит в этом ничего предосудительного. Он запускает видео и не сразу верит своим глазам. Это запись. Та самая... Из душевой при лаборатории. Вот только – М-21 наклоняется ближе к монитору и хмурится – неправильная она какая-то. Он помнит видео, которое просматривал в архиве Тао. Вид был несколько другой и масштаб - уж точно! А здесь… Слишком близко. Слишком четко. И много других «слишком». Над записью явно поработали, выделив и увеличив определенную область изображения. Здесь они с Франкенштейном почти как на ладони. И любой желающий вполне отчетливо может увидеть… Запись кажется Двадцать первому все более и более неправильной. Потому что он видит, как ладонь Франкенштейна очень долго скользит по его мокрой спине. Да здесь что, еще и скорость изменена? Медленно, бережно, чувственно рука движется, кажется, по линии позвоночника, затем пальцы ныряют под промокшие тяжелые волосы и мягко массируют затылок. М-21 смотрит завороженно и хмурится. Херня какая-то. Он не помнит такого. Сейчас на этой тщательно отредактированной записи он совершенно отчетливо видит это движение, но совершенно не помнит своих ощущений. А помнит что? Только сами неожиданные объятия, и по волосам его трепали, это верно, и лицо он от стыда прятал. А дальше тот смазанный странный поцелуй, его вкус, разбавленный стекающей по лицу холодной водой, в противовес - теплоту объятий, полный бардак в голове. Но не вот эти ласкающие прикосновения. Его кожа не помнит, на что было похоже – когда Франкенштейн касался его плеч и осторожными круговыми движениями поглаживал лопатки. И из-за этого внезапно и остро колет обида с примесью злости, словно ему обманом подсовывают что-то, или, наоборот, у него что-то отобрали. Он не может оторваться от записи, прокручивая этот короткий эпизод снова и снова, разглядывая их с Франкенштейном со стороны, и быстрым движением облизывает губы. Ведь в тот момент, он готов поклясться в этом, не испытывал никакого эмоционального отклика, ни намека на возбуждение, увлеченность или что-то подобное, но… Это невероятно. М-21 ловит себя на мысли, что на этом видео они выглядят до отвращения горячо. И целуются они так, словно и взаправду целуются. Взасос. М-21 судорожно пытается вспомнить, был ли чужой язык у него во рту. Выглядит так, словно очень даже был, и словно его этот факт ничуть не напрягает. И выделенный из общей аудио-дорожки влажный звук соприкосновения так остро будоражит слух, что М-21 закрывает окно слишком поспешно и резко, буквально заставляя себя выровнять дыхание. Это странно. И почему это выглядит так… Эротично. Сексуально. Чувственно. И глупо было бы думать, что сюда добавлено что-то искусственно. Не стал бы Франкенштейн такой херней маяться. А значит, что? Что все именно так и было? М-21 нервно ерошит волосы. Ну как, мать вашу, такое вообще возможно? Вспоминая тот день, он мог бы подобрать для описания себя десятки слов различной степени цензурности. Он чувствовал себя и мог бы назвать себя тряпкой, бабой, рохлей, размазней, нытиком, слабаком, психом. Но никак не звездой короткометражки для взрослых. А на этом долбаном куске видео он выглядит так, словно дальше по сценарию его полагается развернуть мордой в стену и высокохудожественно отыметь, а он еще и беглый взгляд из-под челки бросит прямиком в камеру. Он смущен – нечего отрицать. Но еще больше – удивлен. И, самое бредовое – М-21 снова облизывает губы – он чувствует что-то, похожее на возбуждение. Вот уж чего до полного счастья не хватало. Загляделся на двух обжимающихся мужиков, причем один из них голый, мокрый и вообще – он сам. Ладно бы еще на голого Франкенштейна - там-то наверняка есть, на что взглянуть. М-21 тихо чертыхается вполголоса и выпрямляется. В голове одни вопросы. Но он заранее знает, что не задаст Франкенштейну ни одного из них. Зачем он скопировал эту запись вместо того, чтобы уничтожить? Почему за каким-то чертом еще и обработал ее? Для чего хранит? Ничего этого М-21 не спросит. Не из опасения не получить ответ или нарваться на лекцию о вреде любопытства. А… просто не спросит. «У каждого есть право на свои тайны и свою придурь в голове», - думает М-21 и принять эту мысль оказывается до удивления просто. Потому что она правильная. Так что пусть уж Франкенштейн остается при своих скелетах в шкафах, а он, М-21, совершенно не намерен во все это встревать, устраивать разоблачения и ждать объяснений. В конце концов, от него же не убудет. Он разворачивается и идет к выходу. И он помнит, что его просили погасить свет. И ему побоку кто и какое видео предпочитает хранить у себя на диске: кулинарные шоу, порно с латиноамериканками или изображение его голой задницы. Он сможет вычеркнуть этот факт из памяти. Это будет легко. Притворяться он умеет. Вот только он совсем не уверен, что так же легко сумеет забыть и чертову картинку, с завидной настойчивостью снова и снова встающую перед глазами…