Религия

      Ханю тоскливо и душно. Вокруг него все пропахло алкоголем и женским парфюмом — трущиеся друг о друга тела уже не доставляют такого удовольствия, как в первые посещения клуба — приелось. Громкая музыка не вызывает иллюзии нахождения в иной реальности, она застывает в ушах, как вязкая магма, обжигая, не пропуская ничего внутрь, кроме приглушенных битов и редких вскриков, особенно выделяющихся в композиции. Вокруг него все такое похабное и это совершенно некрасиво в исполнении окружающих — мерзко, приторно, аж блевать хочется. Ему нужен разврат, но то, что находится вокруг него, развратом назвать нельзя — это не более, чем игры с надетыми масками на лица и клочками одежды на тела — для приличия. Будь их воля, здесь не было бы и ниточки, которая разделяла два чужих тела, но такое для людей слишком «пошло». Объяснять людям, что естественное есть самое сексуальное и прекрасное, бесполезно — они любят иллюзии и демонов, вытягивающих из них души за какой-то коктейль в дерьмовом баре.       Мерзко.       Рекордно короткое время в ночном клубе окончательно испортило настроение, и Лу практически вываливается из здания, наполненного зомбированных людей, потерявших рассудок и чувство собственного достоинства. Вываливается прямо под ливень, которому он безмерно благодарен — смыть с себя все дерьмо, что успело прилипнуть к нему за тот бесконечный час, казалось Ханю самым необходимым на данный момент. Он стягивает с себя толстовку и от ненависти бросает ее на землю, куда-то рядом с канализацией — пусть ее облюбуют крысы в подземных трубах, ведь там и место вещи, абсолютно испорченной чужими запахами, потом и осадком чужой душевной грязи.       Отвратительно.       Он идет не к себе домой — там он скорее выкурит всю пачку сигарет и удавит себя спайсом, нежели спасет от нахлынувшего давящего ощущения мерзотности, блядства и чувства ненависти к себе. Впервые он чувствует такой негатив, впервые его аура «вечного счастья» дала трещину и впустила внутрь все то говно мира, от которого он упорно защищал себя. И сейчас он не может привести в порядок ни свои мысли, ни себя самого в целом — слишком много гнили, которую нужно смыть: чужая зависть, вылившаяся на него кучей ненависти и презрения вперемешку с угрозами и желанием свести счеты, отсутствие поддержки, предательство тех, кому доверял слишком сильно, чтобы поверить в реальность их поступка — а все из-за какого-то слуха о нем. Они все так дешево продались чужому языку, который даже не доставил им и капли удовольствия.       Низко.       Он пинает какой-то мусорный бак, из которого вываливается все содержимое — прекрасное описание сегодняшних событий, ведь именно так все и произошло. Он бы сейчас и обувь выкинул, испачканную в этом мусоре, но ему еще надо как-то идти по улицам до его места назначения — он не хочет замарать ноги и повредить их. Ему нужно дойти, а не сломаться где-то по пути. Дойти до места, где он точно сможет очиститься от всего этого дерьма, потому что это место что-то вроде святилища для Ханя — место, где он молится, проводит службу и, в отличие от верующих других религий, встречается со своим Богом.       Холодно.       На пороге танцевального зала он появляется абсолютно промокший и с мыслями не о реальности. Его взгляд расфокусирован, а вид словно у побитой дворняги — вызывающий жалость и внутреннее желание добить до смерти. Самому хочется верить, что все это лишь дурацкий сон, недоумение, да что угодно, хоть та же плохая шутка ко дню рождения, до которого еще месяц, не важно — просто хочется убедиться, что судьба не повернулась к нему задницей, когда он не делал ничего плохого. Не делал же..?       Подло.       Теплые руки сейчас кажутся обжигающими на замерзшей мокрой коже и это должно быть больно, но если б это было так, то Хань был бы мазохистом. Он возвращается в реальность и отрывает взгляд от пола, видя перед собой черты его Бога — угловатые, но чертовски правильные и четкие, такие, которыми хочется вскрыть себе вены. Хань чувствует, как обхватывают его руки, и не сопротивляется, когда его затаскивают внутрь, успев когда-то снять с него обувь. Ему серьезно не до подобных мелочей.       Грустно. Правда, грустно.       Тепло исчезает и Лу следит, как грациозная фигура идет к противоположной стене, удаляется от него, выпрямив спину и расправив плечи — больше по привычке, нежели нарочно. Вечно сгорбившийся Хань никогда не сравнится с ним, потому что каждое движение его Бога наполнено чувством и смыслом — нет ничего лишнего, угловатого и неправильного, лишь то, что должно быть. Одним словом…       Идеально.       Его Бог, имя которому Ким Чонин, начинает «службу» в их храме на двоих с прекрасной обработки классической музыки — полная противоположность клубу с его битами и полным отсутствием изящества в каждом звуке. Нежное и одновременно страстное сплетение ансамбля скрипок с легкими ударами в такт — то, что очищает его уши от пепла и позволяет слышать вновь как раньше. Тело Чонина содрогается от звуков, покрывая его спину мурашками и заставляя в предвкушении обхватывать собственные плечи — особенное восприятие, выработанное с детства из-за особой любви к звукам, но только красивым и гармоничным. К таким, как он сам. А Чонин на самом деле красив — от отдельных черт и частей тела до полноценного образа, предстающего перед Ханем. Образом Бога, священника и проповедника религии естественного, прекрасного и порочного.       Непередаваемо.       Он приближается в танце, выгибаясь, протягивая руки, приглашая принять участие в танцевальной прелюдии их очищения. Не важно, что Лу не умеет так же танцевать, не важно, что он не так гибок и не знает движений — все это не важно, пока Чонин будет вести. И поэтому Хань принимает приглашение и подходит ближе — неуверенно, без изысканной красоты в походке, останавливаясь и не до конца решаясь подойти. Но звуки, движения и Ким Чонин…       Маняще.       Лу подходит вплотную и кладет одну руку на талию, а другую на изгиб шеи, задерживая дыхание и бегая взглядом по слишком идеальному человеку, находящемуся прямо в его руках. Он дышит тяжело, смотрит томным взглядом слегка снизу из-за небольшой разницы в росте и неспешно — до чего же красиво, о боже — кладет свою руку поверх руки Ханя на шее. Он снимает ее и переплетает пальцы, вытягивая руки в сторону и приближаясь вплотную, чтобы чувствовать чужое тело своим, параллельно кладя свободную руку на плечо Лу, так медленно и воздушно, что хочется задержать дыхание от невесомости этого касания — классическая позиция, приводящая Ханя в восторг, потому что так дразняще близко, но недостаточно, чтобы слиться в одно целое.       Близко.       Он двигается первым, не полагаясь на какие-либо способности Ханя в элементах танца — ему хватит своих умений, чтобы правильно вести даже окаменелую статую. Он кружится, обвивает себя чужими руками и прислоняется спиной — так плотно, что Хань хочет задохнуться запахом его волос, которые щекочут нос своей шелковистой мягкостью. Открытая шея дразнит и Лу тянется к ней, но Чонин ускользает прежде, чем до его шеи успевают коснуться. Он делает выпад и кажется, что любая часть его тела способна выгнуться так, что позавидует любая гимнастка.       Плавно.       Хань просто хочет — тянет того назад и прижимает так близко, что вдыхает воздух из чужих легких. Они тянутся друг к другу и Чонин кладет свои руки на шею Ханя, проходясь пальцами по чувствительной коже как по клавишам пианино. Их поцелуй — продолжение танца, где языки двигаются в такт музыки, переходящей к самому интересному моменту своего вступления. Их глаза закрыты, чтобы не забивать голову лишней информацией — им нужны лишь музыка и прикосновения, движения, которые они чувствуют кожей, а не видят глазами. Попробуйте во время танца закрыть глаза — вы не раз захотите вернуться в этот мир, лишенный цвета и форм. Лишь чувства, заставляющее ваше сердце биться в такт музыки.       Чувственно.       Руки Ханя спускаются ниже, охватывая ягодицы, но лишь Чонин решает, когда закончится танец — он единственный, кто ведет в нем, и это неизменно из раза в раз. Поэтому он накрывает чужую руку и ведет ее ниже, заставляя схватить и ощутить ладонью сильные и накаченные бедра, а затем, уперевшись другой рукой, он поднимает ногу и заводит ее за чужую спину — выше, чем многие могут. А рука идет дальше, проходя по коленом и выпрямляя ногу. Чем дальше Хань вел рукой, тем выше поднималась нога. Вертикальный шпагат, то, на что не способны даже многие девушки, Чонин делает без каких-либо трудностей. И это заводит, потому что так гораздо ближе. Но Чонин толкает вытянутой ногой Ханя к ближайшей стене и они останавливаются каждый на своих позициях, просто смотря друг на друга и тяжело дыша. Секунда, две, три… Лу делает шаг, но Чонин подходит быстрее и увереннее, снимая с себя промокшую из-за тесного контакта рубашку и откидывая ее в сторону.       Дразняще.       В следующую секунду эти же руки расстегивают абсолютно мокрую рубашку Лу, пока Чонин, специально дразня и себя, и его, губами едва касается чужих губ и не дает себя целовать, ухватывая лишь воздух между их лицами. Когда же Лу наконец удается вовлечь танцора в новый поцелуй, ловкие пальцы снимают рубашку с продрогшего тела и отбрасывают ее так же куда-то в сторону, переключаясь на ремень не менее мокрых джинс, которые, вскоре, идут на пол следом. С губ срывается первый стон, когда они касаются друг друга своими возбуждениями и прижимаются еще ближе, чтобы чувствовать друг друга больше. Чонин водит рукой по стволам плавно — хочется залипнуть на одно это движение, как бы глупо то ни звучало, но у Ханя чужие губы на его шее и белоснежные волосы между его пальцев — не до картинок перед глазами. И Чонин знает, как и где надавить, чтобы вызвать у Лу очередной стон — он словно играет мелодию на его теле своими поцелуями и касаниями.       Желанно.       Они спускаются на пол и Чонин нависает сверху, лишь на несколько секунд отрываясь от кожи Лу, чтобы приподнять за поясницу и устроиться удобнее. Позиция важна всегда, без нее невозможно следовать ни музыке, ни чувствам. Он проводит языком по гуди, вдоль живота, чувствуя легкую дрожь чужого тела. Они оба хотят, они оба содрогаются от предвкушения и оба желают друг друга. Каждая доля — удар сердца, каждое касание — тихий стон. Ким проводит языком по своим пальцам и Хань наблюдает за этим из-под прикрытых век. Они смотрят друг на друга, не отрываясь, давая маленькую паузу в преддверии быстрой репризы. Губы Чонина накрывают возбужденную плоть, но за ними прячется язык, что приятно давит на выступающие венки и задевает особо чувствительные места. Но это лишь приманка — завлечь, отвлечь, чтобы Лу не ожидал ничего, что последует после. А после Хань выгибается из-за пальцев внутри него и стонет из-за того, что горячо, узко и приятно. И это не быстро и резко, чтобы Хань кончил, а внимательно и размеренно, чтобы тому снесло крышу.       Если бы Хань стоял, у него бы подкосились ноги.       Один, два, три — Лу считает вслух количество пальцев, находящих у него внутри, и это звучит так странно, но так в их стиле. Его рука сжимает волосы на затылке танцора и легко направляет, хотя в этом и нет никакой необходимости. Он чувствует пульс не в груди, а в районе таза, где сейчас Чонин ублажает его своим ртом и растягивает для предстоящей кульминации. А Хань не знает, куда девать себя, потому что если это еще не главная часть их танца, то он не вернется в реальность никогда. Видимо, на него вылилось слишком много грязи, чтобы он смог отделаться простым головокружением и прострацией — из него собираются вытрахать все чужеродное, что смело с лица счастливую улыбку Лу. Чонин ни за что не простит этих людей. Тех, что втоптали в грязь его музу и вдохновение. И потому он хочет вернуть в мир Хань чувство прекрасного наслаждения, которое способно перекрыть все черные полосы.       Его.       Хань обвивает руками и ногами Чонина, поддаваясь его власти и отдаваясь его рукам и легкому шепоту, что просит расслабиться. Хань старается дышать размеренно и откидывает голову назад, прикрывая глаза и устремляя расплывчатый взгляд в потолок. И он вздыхает — глубоко и полно — когда Чонин входит и делает первую волну. Он зацеловывает открытую шею Лу, обещая, что непременно станет легче и что динамичная кульминация не будет такой болезненной. Хань верит, потому что такая музыка не может принести боль — разве что только приятную, тянущую и растекающуюся по мышцам. Каждый такт отбивается плавным входом и жалобным стоном, а Киму хочется громче — чтобы в ушах как ударом в гонг и с вибрато по коже. Чтобы звуки сложились в слова молитвы во имя Бога, священника и проповедника их общей религии искренних чувств и разврата.       Громко.       Хань стонет в голос, когда Чонин ускоряется, и выгибается каждый раз когда тот попадает. Он прижимается, двигается навстречу, царапает чужие плечи, отчего танцор шипит и стонет сквозь свои частые вздохи. Их голоса хорошо звучат вместе, ведь Хань солирует, выгибаясь и выкрикивая мольбы о большем, в то время как Чонин отбивает ритм и плетет красивую окантовку для прекрасного голоса своим, более тихим, но подходящим — гармонично. Настолько же гармонично, как и яркие красные метки на шее Лу, которые как священный оберег от окружающих храм чертей. Они появляются на коже быстрее, чем Чонин успевает уследить за собственным порывом страсти, в котором срывается и словно рвет струны скрипки, выжимая из нее последние, самые прекрасные звуки — имя Бога, слетающее с уст блаженным стоном.       Страстно.       Хань обхватывает ладонями лицо Чонина и целует — рвано, горячо, желанно. Чонин отвечает с напором, выбивая стоны, которые заглушаются поцелуем. Он кружат друг другу голову, прижимаются и вдыхают запахи друг друга. Пот стекает по телу, делая их обоих сексуальнее и желаннее запретного плода, но на деле он смывает с них всю чернь и грязь — словно святая вода, очищающая их души. И под яркие аккорды Хань разрывает поцелуй, вскрикивая и прогибаясь, а Чонин ловит его руки и переплетает пальцы, прижимая их к полу. Последние, завершающие звуки композиции — лишь вздымающаяся грудь Хань и их расфокусированные взгляды друг на друга. Попытка вернуться в реальность, пока все тело дрожит после оргазма — долгая, нежелательная, но обязательная.       Блаженно.       Хань усмехается и тянется за последним поцелуем, который он без вопросов получает. Улыбка на его губах сладкая и чистая, и Чонин поддается этому заразительному чувству удовлетворения и счастья. Он отстраняется и осматривает тело под ним, что словно поле расцвело яркими цветами — он не помнит, как делал это. Но он определенно доволен, ведь теперь к его музе не притронутся и пальцем. Они синхронно смеются, прижимаясь друг к другу лбами. В теле легко, в голове чисто, а в душе тепло и спокойно — очищены. Их молитва лучше ливня за окном, теплого душа, продажных девушек и дешевого алкоголя. Это лучше наркотиков и оглушающих битов. Для того, чтобы стать счастливыми, им достаточно друг друга…       И музыки, от которой содрогается все тело.