Бесконечность

Мда... Я снова здесь. Снова смотрю на эти снежинки, но теперь они не приносят никакого покоя, наоборот, лишь нервируют. А если я вылезу отсюда, то станет только хуже... В моей голове комната, она запомнилась слишком отчётливо: детские рисунки на стенде, раскрытые книги и тетради, выступающий почерк... Я не могу выкинуть эти образы из головы, они приходят снова и снова: шкаф, в котором почти нет одежды, маленькая кровать, свет лампы, ветер, шторы, и я стою там и молчу, а затем... Нет! Не смей думать! Подумай о чем-нибудь ещё! Вспомни своё прошлое. Если я его вспомню, я умру. А если не вспомню и продолжу поддаваться чувствам, то мне станет ещё и тошно. Вспоминай, Ви, давай. Поношенные стены, голод, холод и вечные скандалы. Секс. Много секса, и его пришлось увидеть, лишь бы мы могли нормально питаться. Как же я мечтала сбежать. Унестись куда угодно, лишь бы не видеть эти ужасы — я была слишком маленькой для такого, и хорошо, что осознаю это сейчас. Обидно, что именно это попало в мои «посмертные» воспоминания. Мне не холодно. Мне не жарко. Мне никак. У него шаги такие тихие. Предупреждающие. А облака всё плывут и плывут... Я чувствую себя так, будто сумела загнать себя же в ловушку, из которой в любой момент могу вылезти, но не хочу. И я кричу всем: «Спасите! Я в опасности!», держа при этом ключ в руках. Он придёт и начнёт распинаться про то, что я снова убегаю от проблем, что давным-давно пора взглянуть правде в глаза. Снова вытащит меня отсюда, заставит взглянуть на это чудесное небо, почувствовать ветер на лице, заставит оглянуться и увидеть свои волосы, что развеваются на ветру, как те самые ветки деревьев, прикрывающие меня со всех сторон. Снег здесь, на вершине горы, такой сухой, он летит в маленьком круговороте, захватывая по пути другие снежинки, и они, поднявшись, окропят моё лицо, и я запомню узор каждой. Я вдохну воздух, мои лёгкие снова почувствуют, что значит «дышать», я вдохну полной грудью, ощущая жизнь где-то ниже, возле рёбер, и чем сильнее я буду вдыхать, тем сильнее будет это чувство. Будто плотный шар, он будет увеличиваться в размерах и давить на мою грудную клетку, заставляя растекаться по кровеносной системе эндорфину, и я впервые улыбнусь этому яркому Солнцу, крапинки которого успела запомнить наизусть; я буду смотреть на самую яркую звезду в своей жизни и больше не буду надеяться, что она упадёт, дабы я загадала желание. Я просто... буду жить. — Я подумал и решил некоторое время побыть у Ирины, — у него всё такой же холодный, спокойный голос. Смотрю в его глаза, и слова невольно срываются с моих губ: — Неужели не сдержался и убил кого-то? А я думала, что ты ценишь это место так же, как и я. — А я думал, что ты, наоборот, ненавидишь этот город. Забыла, кто здесь живет? Каллены, да ещё и Белла. Удивлён, что они ещё не напали на нас. Так приятно думать о чем-то, заранее зная, что Эдвард читает нас как книги. Идиот. Их давным давно тут нет. — Ладно, только помоги мне перед отъездом. Сможешь их навестить? Они тебе доверяют. — Только перед этим я должен знать, что с тобой всё хорошо, — внимательно осматривает меня, — вижу, ты охотилась? У меня лихорадочная улыбка на лице. Да, Лоран, со мной всё хорошо. Вчера я искусала больше десяти животных, и если ты пробежишь пять километров севернее, то увидишь множество пятен крови. Жаль, что ты не Эдвард, умеющий читать мысли, тогда бы мне не пришлось разговаривать и слышать свой голос, потому что каждый раз, когда я говорю — чувствую, как кровь начинает выливаться за края. Я знала их запахи, я вдыхала их, моя слюна брызгала им на кожу, я зарывалась за ними в сугробы, кусала в холку, прорывая десятки сантиметров, я не знала себя, не чувствовала, лишь кровь, только кровь. Стоило мне услышать её запах, как меня окутывало наваждение. И ничто не могло с этим сравниться, никакие животные и никакие люди. В один момент мне кажется, что это смахивает на пошлость, на какую-то эротику. На потерянную мною страсть. Но потом чувство куда-то исчезает. И я готова сделать это даже сейчас; моя одежда — одна запекшаяся кровь, мне хочется помыться, снять с себя всё это, но я не желаю делать себе паспорт, мне не нужно это скучное дерьмо. Я просто хочу снова чувствовать себя собой и жить в наваждении. У меня звонкий смех. — Да, в лесу полно бизонов. Пора бы осесть где-нибудь, — он улыбается. — Ты? Решилась остановиться? Что-то не похоже на Викторию. А как же ночные развлечения? Или что теперь? Мы с тобой уже больше десяти лет путешествуем, и я ни разу не слышал от тебя подобных слов. Знал бы ты, Лоран, как я устала. Как мечтаю иногда просто заплакать... И сил бежать от самой себя у меня больше нет. Пусть будет всё, что угодно, но бежать я не буду. У меня в планах лишь отдых, пока не смогу проститься с Ним, а затем просто уйти. Или же не просто? Я молчу, а он не знает, что сказать, и улыбка вдруг исчезает с его лица. — Ладно, я забегу к Калленам, а затем попрощаюсь и с тобой. — И надолго ты? — Весной обязательно вернусь. У него мягкие черты лица. Мне кажется, сейчас он думает не обо мне, а об Ирине. Я видела её несколько раз, и она очень красивая: светлые волосы, бледная кожа, а глаза золотистые, блестят. Я надеюсь, что в один прекрасный момент он поймёт, что совершенно её не достоин. Ведь она вегетарианка, которая привыкла жить на одном месте и хотела создать семью, а он скитается уже больше двадцати лет и только лишь нападает на людей. У любви высока цена, Лоран. Он скрывается, стоит мне только отвернуться. Всё верно. За прощанием следует расставание. Солнце осветит ему путь, в точности как и мне. Слюни текут изо рта, и я судорожно вытираю их ладонью. Её запах стоит у меня в глотке и мешает нормально дышать. Я слышу их сопение. Лоси. Как же я люблю те «ветви», что у них на голове. Они спокойно дышат, лишь изредка поднимают голову и смотрят по сторонам. Полная тишина. Не считая того, что я бегу к одному из них. Сталкиваю в сугроб поблизости, рычу на его писки, вгрызаюсь в шею зубами, чувствуя приток крови, судорожно всасываю всё, что есть, но это и на сотую долю не сравнится с её кровью. Горячо и приятно. Сладко. Лось падает, и я вижу, как зрачки закатываются за орбиту, оставляя лишь пустые белки. Другие животные разбежались. На этот раз я не оставляю следов. Вытерев рукавом стекающие капли крови, оглядываюсь по сторонам. На этот раз мой путь лежит на северо-запад. Сегодня надо попасть в Сиэтл, найти отель, где я смогла бы сменить одежду и принять душ. День прошёл слишком быстро, в последнее время я не замечаю смену пейзажей. Небо темное, а облака такие светлые, и хоть миллион лет на них смотри — не засмотришься. Я перепрыгиваю с дерева на дерево, чтобы не оставлять следов. Огромных кровавых луж будет достаточно. От прыжков ветки хрустят и гнутся под весом моего тела, но я быстрая, легкая, грациозная. Под Луной моя кожа светится, но это могут заметить только вампиры. Наша кожа светится всегда, а под прямыми солнечными лучами блестит так ярко, что это могут увидеть и люди. Ветер воет, как и волки вдали, а у меня волосы красные, слипшиеся, покрытые кровавым налётом. Ветер дует в лицо — он приветствует меня, а я приветствую его. Город встречает меня яркими огнями и неоновыми вывесками на железных столбах, что освещают путь машинам на их пути. Этот блеск и огни дают мне вспомнить себя. Вся моя жизнь была когда-то наполнена сексом и кровью. Куда Джеймс, туда и я. Это было безбашенно и в то же время красиво. Я любила бегать с Ним по лесу, будучи голой, забираться на деревья и тихо смеяться. Он находил меня, а затем целовал в губы, а я убегала дальше. Не жизнь, а сказка. Помню этот энтузиазм и ночи, проведенные на деревьях... У нас слишком много времени, которое, чаще всего, уходит в никуда. А как я любила целовать его в шею, а затем кусать... И самое любимое — секс на деревьях. В итоге ветви ломались, и мы падали вниз, чувствуя сильный ветер. Это было самое страстное и потрясающее в наших отношениях. Город напоминает мне то, что было когда-то. И я попаду в него, будучи владелицей. Забраться в чужое окно совершенно нетрудно, когда чуешь опасность. В многоэтажке наверняка спят много людей, и эта женщина не исключение. Я смотрю на неё, на портреты, висящие на стенах. Я бы убила её, потому что жажда гложет теперь постоянно, но я не в состоянии сделать это, имея полное представление о человеке, которого мне придётся укусить. Она художница, у неё красивые вещи. А мне надо отстирать свои, точно успевшие испортиться. Очень жаль накидку, которую я нашла в каком-то магазине года два назад. Если она проснётся, я убью её. А пока что... В городе шанс скрыться от кого-то значительно выше. Я знаю, о чем говорю: мне не раз доводилось сбегать от кого-то. В городе людей много, и все они куда-то спешат, и лица у них серые, постные, ты на их фоне становишься кем-то, кого можно уважать. Даже боготворить. Кровавые разводы с одежды всё-таки сходят, и меня это так радует. Какое же я чудовище с глупыми желаниями. Убиваю людей и боюсь запачкать одежду! Я, однако, многого стою. Горячая вода возвращает тепло, потерянное мной множество лет назад. Капли воды стекают вниз, они красные, я чувствую металлический привкус, сладость, и это так приятно. Волосы снова становятся рыжими... С улыбкой на лице я вспоминаю о том, как меня пытались сжечь. Дело было в маленькой деревне, и, естественно, мои волосы привлекали. Очень привлекали. Как же долго приходилось бегать от мужчин с топорами, вилами. Я тогда ещё была человеком. Старшая сестра спасла меня от костра и укусила. Навсегда запомню ту боль, что пронзила всё тело. Никому бы такого не пожелала. Мне пора идти. Я сухая, теплая. Касаюсь кожи этой женщины, и она резко двигает ступней, потому что я под стать кипятку. С улицы доносятся радостные голоса, визг. Люди разговаривают друг с другом, а та пара за каменным домом целуется. Они так счастливы. Когда-то я была такой же. Сиэтл — маленький город огней. Я видела много городов, видела города больше, города меньше. Но мне было пора. Этой ночью не отделаться от мыслей. Я пришла к ней в комнату, подошла к её кровати... Коснулась её и пала. Одни и те же воспоминания в моей голове: я захожу в её комнату, смотрю вокруг, вижу глаза её отца... Это ранит. Снова и снова. Одно и то же. Что бы я ни делала, мне не удаётся перестать думать об этом. Я не могу больше ненавидеть её, не могу, и всё тут. Не могу отомстить, не могу снова почувствовать себя спокойной; у меня в душе лишь огромный ком ужаса от непонимания всей ситуации. Я не знаю, что чувствую, просто не знаю. Захожу в комнату, подхожу к её кровати... Смотрю на её волосы; она такой ребёнок: мягкая и тёплая... А кричит хуже самой смерти... Я захожу к ней в комнату, подхожу к её кровати... Касаюсь её ладони своей, а она не уходит, потому что я почти как он. Только глаза у меня другие. И душа. Я захожу в комнату, подхожу к кровати... А её отец смотрит на меня, смотрит сквозь меня, и нет хуже ощущения, чем видеть эту боль. Я захожу в комнату, подхожу к кровати... Это когда-нибудь закончится? Я бы прибежала обратно, да не готова к такому. Что я скажу ей? Снова буду смотреть на то, как она спит, а потом понимать, что мир её разрушен? Мне надо просто отдохнуть, перестать думать об этом и всё. Всегда помогало. Несусь по крышам, и я такая лёгкая, ноги такие сильные — могу бежать и бежать. Чем дальше от Сиэтла, тем глуше местность, огни сменяются лесами, неоновый свет — светом от Луны, и я снова теряю хватку. Захожу к ней в комнату, подхожу... Нет! Перестань об этом думать! Просто перестань! От волнения я бегу только быстрее, вижу всё чётко, но постепенно от такой скорости всё начинает сливаться в одну линию, и я чувствую себя опьянённой, расслабленной, хотя в душе у меня её крики. Чувствую влагу, волосы становятся влажными, капли стекают по моим ногам. Таблица гласит: «Озеро Карти». И я останавливаюсь, чтобы посмотреть. Здесь тихо, бесшумно, лишь ветер играется со снегом. У меня в голове гул, в глотке ком, я боюсь сорваться и испить всю кровь, что только есть. Я чудовище, но никогда не чувствовала, что буду так близка к той грани, когда смогу сорваться. Я ушла совсем не туда, Форкс находится в противоположной стороне, но мне нужен отдых. Мне надо подумать. Что же я чувствую к ней? Я не могу её ненавидеть. Это факт. Я не в состоянии теперь даже плохо подумать о ней. Она слабая. Мы обе слабые. Это озеро как она... Такое же покладистое, мягкое, но стоит только как-нибудь задеть его, и оно тут же погибнет. Я не могу её убить, даже тронуть. То, как я коснулась её ладони... Это слишком для меня. Одни голоса в голове. Она, она, она. И мне надо дойти, чтобы остановить этот поток, чтобы суметь хотя бы выдохнуть; мне надо увидеть её снова. Это жар, от одной мысли мне становится также жарко, как и тогда, когда я принимала душ под кипятком. Мысль греет. И больше я не могу бегать. Ни от себя, ни от каких-то проблем, я просто не могу. Мне пора. Когда-то Джеймс сравнивал мой бег и его бег. Он сказал перед уходом: «Ты бегаешь так же быстро, как и Эдвард». И когда я буду гнаться за ним, чтобы найти её, я буду думать, что играю в догонялки с тобой. И обязательно выиграю. Даже в последние минуты он думал только об этой охоте. Он говорил: «Я обязан отомстить за единственный проигрыш в моей жизни». И даже тогда он не думал обо мне и о моих чувствах. Его волновала эта победа. Интересно, что бы было, если бы он тогда не увидел на поле Элис? Сорвался бы он с места? Стал бы мстить? Поехал бы за Беллой? Нанёс бы ей вред? Увидела ли я его потом сломленного? Увидела бы те доски, что впивались мне в ступни, а я умоляла, чтобы они принесли хоть немного боли, чтобы я смогла очнуться и перестать находиться в этом ужасе? И минуты не проходит, как я гляжу на её дом. Опять включён свет, опять открыто окно. Её отец наверняка ненавидит Эдварда. Я тоже его ненавижу. Только теперь причин для этого стало только больше. Она спит среди этих коробок или как? Вся её жизнь — это одна боль. И я никак не могу помочь. Я захожу в её комнату, я гляжу на её кровать... Только теперь это не мои мысли, а правда. И мне нечего ей сказать. Она спит. За окном шумят звери, жизнь у них такая простая и в то же время такая сложная. И этот момент я запомню надолго. Я больше не хочу, чтобы она кричала. Больше не позволю этой боли случиться, ведь я и сама понимаю, что такое — эта боль. Касаюсь своими пальцами её ладони, скольжу вверх, и она дёргается, а потом хватается за мою руку. Я наклоняюсь, чтобы увидеть её лицо, и не понимаю, как такое могло случиться. Ей было дано всё для счастья, но его отняли. Она ворочается, а затем... Нет, только не это. Пожалуйста. Прошу тебя. — У тебя глаза цвета бургундского вина, — шепчет она, глядя мне в глаза. Ты не нашла ничего лучше, чтобы сказать? В каком же ты отчаянии, что в последние минуты жизни говоришь мне такое? У тебя на лице уставшая улыбка, и губы такие сухие, что я невольно провожу по ним пальцем — ты горячая. — Я не Эдвард, — эти слова еле как были произнесены мной, создавая в горле ужасный ком. Воздуха не хватает, и мне приходится вдохнуть. Лучше бы я этого не делала. А у неё слёзы текут по лицу, и эта боль даёт забыть об ужасном наваждении... — Если пришла убить меня, так убивай сразу, распинаться-то зачем, — у неё в голосе слышится усталость. — Я не могу этого сделать, — сажусь на пол. Она молчит, смотрит на меня. — Почему? Я знаю, как дорог тебе был Джеймс, да и ты не могла не отомстить. — Твоя боль напомнила мне о моей. В комнате так глухо, тихо... Пусто. Эмоции бьют через край, а показать я это не в состоянии, веду себя так, словно всё со мной прекрасно, хотя в душе хочется рвать и метать; хочу сбежать, но она уже не спит, она видит меня, видит насквозь, и я не в состоянии ничего сделать, оцепенела, ослабла — я слабее её, и это ужасно. — Я одинока, Белла. И я потеряла свою любовь. Но и убить тебя не могла. Я уже была в этой комнате однажды... И мне хватило всего, что я тут видела. Только об одном прошу: не причиняй боль отцу. Хочу встать, но она тянет меня за руку к себе. Плачет. Я вытираю её слёзы пальцами, снимаю с себя накидку, ласково кладу её на пол. Свет от лампы освещает мои потускневшие красные глаза; она мечтала увидеть не их. Я тёплая, кажусь себе живой, и в один момент мне начинает мерещиться, что это что-то внутри меня стучит, но нет, это что-то стучит внутри неё. Я смотрю на неё, а она на меня, и у неё тусклые волосы, а у меня очень яркие. Они переливаются под светом, что исходит от настольной лампы. — Расскажи мне что-нибудь. — Что тебе рассказать, Белла? — Что-нибудь из твоей жизни. Я вздыхаю. Мне нечего тебе рассказать. Мне стыдно сейчас, очень стыдно: я понимаю всеми фибрами души, что предаю тебя, Джеймс, но она не виновата, она ничего не сделала для этого всего, она чувствует такую же боль, что чувствую я, она также сбита с толку, хотя её никто физически не ранил. А сейчас она сидит на кровати, и её поцарапанные губы буквально говорят: «Убей меня, Виктория, я устала жить». — Джеймс любил меня. И даже если не любил, пускай так. Зато его любила я. И это правда. Время, проведённое с ним, было лучшим. А сейчас смотрю на себя и думаю, как же я сумела так быстро отойти от всех правил? Я бы никогда не пришла. Мы смотрим друг на друга, и у нас скорбные лица. Она касается моего ладонью, проводит ею по щеке, втирает пальцы в мою ещё тёплую кожу, а я кладу свою ладонь на её. — Мне жаль тебя, Виктория, — у неё карие глаза. И сбитый с толку взгляд. — Я сама не ожидала, что приду, так что можешь не переживать. — Прости меня. Это я виновата во всём, если бы не я... — Джеймс был бы мёртв и без тебя. Он делал это только из-за Элис, ты не виновата. Но мне кажется, что эти слова тебе никак не помогут? Она мотает головой. Я ухмыляюсь. Иди же ко мне. Чувствую тепло, хотя руки снова стали холодными, словно льдышки. — Мне жаль, что я тебя обидела, Белла. Совершенно этого не хотела. Я могла бы его остановить, думаю... — Не смогла бы, — она улыбается, закусывая губы. Поправляет длинные волосы, хватает с прикроватной тумбочки резинку и затягивает их в хвост. Я вижу короткие волоски на её коже, что отдаёт в розовый цвет, чувствую её тепло, это странное, но такое родное биение... Вдыхаю снова и снова... — Твой запах, — шепчу я, закрывая глаза. — Только запах мешает мне. — Прости. Иногда мне кажется, если выпить всю её кровь, есть вероятность заново возродиться. За окном шумит филин, медленно ходит волк, а где-то в пяти километрах отсюда стадо лосей едят кору. Мы снова смотрим друг на друга. И вдруг в моей голове исчезли все голоса, пропали все воспоминания... Я снова в этой комнате, но теперь ничем не веет. Я вижу те же предметы, но теперь они не вызывают во мне тревоги, потому что тут она, и она не спит. Она смотрит на меня, она касается меня руками, и я хочу остаться в них, потому что чувствую тепло и ласку, которую никто не заменит. И её движения по сравнению с вечными вопросами Лорана являются реальной заботой. Если бы у меня был шанс что-то изменить, я бы сделала это. Начиная с помощи, изнасилованным в отелях, девушкам и заканчивая смертью Эдварда, если это будет нужно. Она не кричала этой ночью, и Чарли впервые за долгие месяцы выспался, хотя бессонница затронула и его душу.