Бесконечность

— Иногда мне кажется, что мир полон множества загадок и тайн, — Белла лежит на спине, растянувшись на кровати, как улитка в момент захвата зубами куска сельдерея. — Нам всем так кажется, когда мы не в состоянии ответить на собственные вопросы. — Если бы Эдвард был человеком — я нашла его на просторах социальных сетей как огромный дуб на лугу. Вожу пальцами по одеялу. Шершавое, как мокрый язык котёнка. — Тебе безумно сильно хочется въесться ему нефтяным пятном в прошлое или остаться колючкой на старом свитере, который он носит раз в год? Она вздыхает. — Когда-то я мечтала, что буду неотъемлемой частью его жизни, водой в его лесу. Теперь же мне кажется, что я была в нём огромными камнями, которые перебили всех животных. — Чувствуешь себя виноватой? — За то, что являюсь человеком? Несомненно. — Боже, какая же несусветная чушь... — Почему ты смеёшься, Виктория? — она приподнимается, заправляя волосы за ушки. Хочется коснуться... Снова почувствовать, каковы они на ощупь. Белла стала маленьким котёнком в моих глазах, которому нравится играться перед всеми, ни о чём не думая. Плакать она любит, сжавшись в уголке комнаты на стуле, уткнувшись головой меж собственных коленок. Смеётся, прикрывая ладонью лицо. Улыбается, щуря глаза. Меж бровей у неё несколько еле заметных морщинок от того, что постоянно хмурится. — Ты костеришь себя за то, что родилась человеком? Тебе хочется стать предметом тех самых несуществующих для детей в реальности сказок? Осознаешь ли ты, что мир вампиров не окутан магией? Многие из нас были обращены лишь по причине того, что мы умирали, а кто-то сжалился. Кто-то хотел защитить нас от надвигающихся проблем тяжёлой жизни, бушевавших более пяти столетий назад. Ты хочешь стать особенной для кого-то или для себя? — Я хочу остаться с Эдвардом рядом, но это невозможно, пока я ещё человек. — Что-то не вижу его рядом сейчас. Он сам отказался от данной роли, — в комнате стало душно. Открыть бы окно, да вывалить весь груз за пределы этого дома. — Мне кажется, ему всегда было тягостно от того, что я пахну жертвой. По факту, я как птичка для кота. Тишина, но такая громкая, что хочется сжаться в точку и стать чёрной дырой. «Пахну жертвой»... В любви не должно быть жертв. — Возможно, я слишком много говорю об этом? Ты ревнуешь? — она прикусывает губы, поджимает их. — Нет, но я злюсь, а по какой причине — точно неизвестно. Причина ясна как день. От осознания тошнит и хочется закрыть руками лицо. Одна эта мысль: въедливая, ядовитая, стоит ей проползти мимо моей обороны — я сдамся. Теперь уже не сбежать, даже если я буду сидеть на дне океана годами. — Ты мало что рассказывала о Джеймсе, быть может, ты хотела того же с ним, о чём мечтаю я с Эдвардом? — Белла придерживает руками одеяло, мнёт подушечками пальцев ткань. — Не понимаю, о чём ты. Мы с Джеймсом много путешествовали и разговаривали. С ним я чувствовала иллюзию большей безопасности, чем если бы осталась одна. Но я никогда, повторюсь, никогда не считала себя чьей-то подстилкой или вещью; я никогда не становилась для чужого человека всем. Не считая Анны, конечно, — я водила ладонью из стороны в сторону, разрезая воздух на слои, когда эти слова вырвались. Теперь им не залететь обратно, — но Анна и не предавала меня. Мне хочется обнять её. Сказать, что я понимаю эту боль. Обнимать, целовать в острые хрящики ушей, мочки. Согреть её собственным дыханием в шею. Поцеловать касанием бабочки. Но я хочу и разозлиться, хочу и заплакать, лёжа у неё на коленях. Хочу умереть за неё и быть ради неё живой. Эта рука может как кормить, так и бить наотмашь. Я мечтала убрать границы между нами. Осознание мыслей о тебе появилось призраком в самом дальнем уголке души, бродило там, будучи невидимым несколько месяцев, иногда выдыхало тёплый воздух мне куда-то в пупок. Стоило ему показаться первый раз под солнечными лучами — всё стало ясно: это было печально, больно, и в то же время животрепещуще. — Анна? Кто это? — она прикусывает губы. Снова. Такие сухие. — Моя старшая сестра. — Где она сейчас? — Где-то бродит, наверное. Бороздит моря и океаны, — я приподнимаю указательный и средний пальцы, «заворачивая» фразу в бутон кавычек. — Почему ты не знаешь, где сейчас находится твоя старшая сестра? — Белла склоняет голову вбок. — Потому что мир вампиров не является сказкой, в которой мы постоянно узнаем что-то новое и живём без еды. Твои мысли зачастую кажутся столь невинными и глупыми, что мне становится любопытно: как именно вы с Эдвардом сблизились, Белла? Я делаю больнее и больнее каждым словом. У меня дикое желание задушить её, заставить поперхнуться вычерченными на бумаге буквами, плакать точками, орать восклицательными знаками. Хочу, но не могу. Эти чувства являются случайной кляксой. — В последнее время ты говоришь мне гадости, и я не понимаю, почему, — она собирает волосы в хвост, я слышу, как её сердцебиение учащается. — Думаю о многом, но скоро разберусь. Прости, если задела. Я хотела, чтобы это «прости» было едким, как цианид. Мне хотелось выплюнуть слова ей прямо в лицо. Откуда во мне эта граничащая с любовью злоба? Почему так горько во рту, а в ушах давяще звенит? Ответь мне, Джеймс. Останься со мной ненадолго и ответь на вопросы. Мне хочется выесть себя, залить в голову через глаза отбеливатель и наблюдать, как воспоминания окрашиваются в чистейший белый. Это должна была быть ссора. В ней я кричу, как она затрахала меня. «Плохо, что не физически, жаль, что лишь морально». Где-то в потаённом уголке своего сознания я вылизываю ей рот и вжимаю в подушки. Там же шепчу ей в уши, что люблю. — Я могу тебе помочь чем-нибудь? — она пододвигается ближе. И опять эта громкая тишина. Я слышу, как Чарли смотрит футбольный матч по телевизору. Парень лет десяти напротив играет в баскетбол с отцом, но мужчина нерасторопен и ленив. Мыши вошкаются в лесу, как мухи на чём-то сладком. Мистер Свон стучит подушечками пальцев по стеклянному столику и ворчит, ведь его любимая команда проигрывает. — Возможно, между нами есть некоторая недосказанность, возникшая ещё давно, потому что мы были врагами. Не знаю, как заделать эту брешь в корабле, — я перехожу на шёпот в надежде, что звук моего голоса потеряется среди фонового шума. — Я и правда считаю, что вампиры много знают и не спят. У них полно свободного времени и нет обязательств. Если это не так, расскажи, как на самом деле, — пододвигается ещё ближе, и запах кондиционера вьётся вокруг моей уставшей головы. Она краснеет. — Хей, почему ты смеёшься? Я не сказала ничего веселого! Очень тяжело, между прочим, признавать, что не права! — Белла слегка толкает меня в плечо. Хочется посадить её к себе на колени. — Ничего, мне показалось милым то, как ты краснеешь. Это плохо? — лукаво улыбаюсь, медленно наклоняя голову вбок. — Не-а. Я подумала, ты снова разозлишься. — Постараюсь больше не злиться, — касаюсь холодными губами кончика её носа и, отстранившись, смотрю в глаза. Съёжилась в комочек.

***

Мы могли поговорить о погоде. О холодном ветре, завывающем снаружи, в горах. О твоём прерывистом, тёплом дыхании. О трепещущей жилке под тонкой кожей, оставляющей покровом лазурный оттенок. О ветвях, что бьются о деревянные рамы окон. Весна принесла с собой чертовские холода и сильный ветер, согласись? В этом году люди тоскливее, чем в прошлом. Уже не откопать старых мест, где любили сидеть ночами. Проходила недавно мимо одного в Китае: засыпало мокрой землёй. Пахло чернозёмом, кокаином, талой водой и подснежниками; я лежала на огромном камне животом кверху и рассматривала звёзды. Ахернар был и остаётся любимым светилом (но лучше, конечно же, сказать «Нихайатулнари», если желаешь соблюсти правила предков). Не зря его назвали «концом реки». Я всегда считала, что после конца появляется начало чего-то большего. После конца жизни земной началась вечная, после смерти Джеймса зародилась ты. — Мне кажется, ты чересчур хорошо знакома со словом «утрата», — бурчит Белла, переворачивая страницу книги. Алексей Толстой на сей раз. — Думаешь? Она кивает. Мне всегда казалось, что в темноте я вижу себя лучше, нежели при солнечном свете. Мне всегда казалось, что ночью тело растворяется в дыме, пепле и тумане и становится, наконец, моим. Каждую ночь в течение двадцати трёх лет я смотрела на наш с Анной дом в попытках найти тёмный волос, обрывок выцветшего платья или любимое зеркало сестры, которое, скорее всего, будет разбито к моменту нашей с ним встречи. — Эдвард рассказывал о собственной смерти, возложив упования на Бога. Его единственной надеждой и смыслом всей оставшейся (коль её можно такой назвать) жизни был Карлайл, ставший его личным палачом и в то же время ангелом. Можешь себе такое представить? — Белла прикусывает губы, всматриваясь в мои глаза. — Многие вампиры ищут смысл жизни после обращения, пройдя этап дикого голода, который невозможно обуздать. — Почему нельзя иметь тот же смысл? Зачем искать что-то ещё? — Давай представим ситуацию, хорошо? — она кивает. — Например, ты мечтаешь стать главным врачом государственной больницы. Занять эту должность — энерго- и ресурсозатратная задача. Это не считая связей, так? Она кивает ещё раз. — Вампир читает книги в несколько десятков раз быстрее людей. Соответственно, он затрачивает как энергетические, так и ресурсные возможности в разы меньшие, чем человек. Мы не отрицаем, что вампиры и правда кажутся притягательными, ведь их главная пища — человек. Итак, что мы имеем? Вампира, который знает анатомию наизусть, имеет хорошие связи и чертовски неограниченный запас времени. Что будем делать дальше? Я рассматриваю её родинки на ключицах. Красивые. Если бы каждая моя мысль записывалась, в мире появилось несколько десятков сказок о том, как феи и бабочки создали Беллу Свон. — Вампир может исполнить мечту всей свой жизни теперь. Вот и достигнут результат! — она искренне улыбается. И несколько сказок о том, как эльфы и гномы одарили её глупостью. — Белла, люди будут замечать с годами, что их главный врач не стареет: его лицо не покрывается морщинами, а волосы не седеют. Что ты скажешь об этом? — Тогда вампиру придётся уволиться и... И что дальше? — Искать новое место работы, где его никто не будет знать в качестве бывшего главного врача. Ему придётся отказаться полностью от старой жизни и найти новую. По этой причине некоторые вампиры зачастую меняют удостоверения личности, переезжают в другие штаты. — Насколько тяжело... — её голос становится тихим, — переживать утрату? Она спросила об этом. Она, частичная причина всех моих страданий. — Если честно, мне хотелось в течение секунды убить тебя сейчас. Ударить головой об изголовье кровати, проломить череп и всё такое. Ну, ты понимаешь, — я хихикаю. Её глаза становятся всё круглее и круглее от шока — Извини. Не хотела обидеть. Твой бывший парень лишил меня одного из последних друзей, а их, будучи бессмертным, найти не так уж и просто, — я хмыкаю, не спуская с неё глаз. Тишина весной всегда давала лишний глоток воздуха, в котором хранились отблески детских фотографий, мамино лицо и неугасающие надежды о лучшей жизни. — Боль от утраты граничит со звоном в ушах после аварии, — я утыкаюсь указательным пальцем себе в висок, — здесь слышен лёгкий шум. Зато здесь, — упираюсь в грудину, — не слышно ничего. Пусто, как в бабушкиной стеклянной банке. Там скоро будут заготовки, но сейчас, в эту секунду, в ней ничего и никого нет. Со временем звон отходит на фон, ты ощущаешь его, но не столь часто, резко и громко. В банку начинает сыпаться пепел, отравленный цианидом. Чем его больше, тем сильнее ты хочешь выплюнуть собственные лёгкие. Знаешь, похоже на карму за расстрел. Она кивает, тянется за книжкой, лежащей на третьей сверху полке, стоящей второй справа в книжном шкафу. Тычет в обложку несколько раз пальцем. «Мастер и Маргарита». — Одна из моих любимых, — отвечаю я, улыбаясь. — Ты пробовала искать Анну спустя столько времени? — трёт пальцами свою пижаму, перенося вес тел с одного бедра на другое. Я слышу смещение её тазовых хрящей. — А ты стремилась добраться до Эдварда, где бы он ни был? — я лукаво улыбаюсь, а девушка краснеет. — Я не вампир, и вообще... — запинается, прикусывая губы. И вообще? Разве хоть что-то сейчас имеет значение? Кроме боли, давящей всё сильнее с каждой секундой. — Хочу поцеловать тебя прямо сейчас. Можно? Я давно мечтала, — мой голос кажется хриплым. — Откуда у тебя подобные мысли? — она краснеет, прикрывая, до того оголённые, колени одеялом. — Я всегда об этом думаю. Не хочу казаться подростком, который выкрикнет тебе это в лицо и убежит, но, видимо, мне суждено им стать. Ты мне нравишься — убегать я не намерена; в любом случае, Вольтури меня разорвут, оборотни съедят оставшиеся останки. Терять мне нечего. Не уверена, конечно, что это взаимно: ты постоянно в мыслях о н- Чужой язык толкнулся внутрь рта, стукнувшись о передние зубы и задев кончик моего языка. Тело покрылось мурашками. Белла вылизывает мой рот, усаживаясь сверху на бёдра. Я слышу шорох одеяла, похожий на треск; далёкий гул машин с главного шоссе города, причмокивания её губ возле моих, прерывистое дыхание в промежутках между поцелуями — лицо обдавало жаром. — Какая же вы падшая женщина, Изабелла Мари Свон, — шепчу я той в рот, положив ладони на её бёдра и сильно сжав. — Заткнись, — отвечает она, пододвигаясь ближе. — Ты говорила, Эдвард не мог нормально поцеловать тебя? — спрашиваю я, шепча, вылизывая ключицы. — Вовремя решила вспомнить человека, которого я люблю, — прошептала она в ответ, стягивая лямки топа, — в прошлый раз ты отказала мне, сказав, сославшись на месячные. Я поднимаю голову, разглядывая её покрасневшие щёки, и покрытые в уголках рта слюнками губы. — Это ты отказала мне, не забывай, — улыбаясь, облизываю грудь и кусаю её в нескольких местах сразу. От желания прокусить кожу слегка мутит, но движения чужих рук в моих волосах успокаивают. Я мечтала, чтобы Белла осталась в этой маленькой комнатке со мной в объятиях. Хотела склонить её на свою сторону любовью, поддержкой и опорой. Хотела, чтобы Эдвард исчез во всех смыслах — из головы девушки тоже. — Как тебе больше нравится? — голос у меня хриплый. — Я... Точно не знаю, если честно, — отвечает она, и я слышу, как сердцебиение той учащается, — обычно я пробовала всё сама. — Ладно, хорошо, тогда скажи, в какой позе ты обычно мастурбируешь, — говорю я ей в кожу, покусывая шею. — Ванная? Или кровать? Где всё начинается? Если хочешь коснуться вампира — бери его за руку свободно, и не стесняясь. Если хочешь дотронуться до человека — представь, что хочешь поднять котёнка за лапку в воздух. А если уж решил и до оргазма его довести... Что ж. Удачи. — Обычно... Лёжа на спине... — запинаясь, шепчет девушка. На спине, так на спине. — Пососи мои пальцы, — говорю я, садясь позади и упираясь своей грудью в чужие лопатки. Я приставляю их к её рту, и она его слегка приоткрывает — чувствую кончики зубов подушечками пальцев. Касается языком, аккуратно облизывает, слюнявя. Я приподнимаю топик её пижамы и ласково массирую область вокруг пупка, выводя на коже узоры. Покрылась мурашками. — Погоди секунду... — она стягивает штаны, продолжая лизать. Покрываю поцелуями шею. Мну руками её ноги выше колена, тыльную сторону бёдер, продолжаю выводить пальчиками узоры. — Пососи ещё, — шепчу я, приставляя кисть к её лицу. Мне нравится наблюдать за тем, как она вылизывает мою ладонь, оставляя капельки слюны в ямках. Поднеси руку в таком виде гадалке, и она расскажет тебе о вечной жизни и огромном сексуальном потенциале. Я касаюсь рукой её груди. Вожу мокрыми пальцами по ореолам, пускаю ниточку слюны на соски. Слышу её рваное дыхание — подаётся грудью слегка вперёд. — Эдвард не г- — Прекрати о нём, прекрати, — говорю я, рыча, ей в уши, параллельно сжимая сосок большим и указательным пальцами. Сжимаю всё чаще и слабее при этом. Запах Беллы сладкий и томный. Я бы сказала, что он похож на весну. Вожделение вампира, в принципе, не похоже на человеческий голод; легче сказать, что это некое восприятие запаха в самой его основе. Мне хочется дышать рядом с ней, зарываясь носом в копну волос. Я похожа на парфюмера: каждый уголок её тела отдаёт разными ароматами. Даже кровь ею не пахнет (как удалось заметить в то утро). Я спускаюсь пальцами ниже пупка, вожу ногтями по краю белья и чувствую, как она покрывается мурашками. Тяжело дышит. На белом белье выступило небольшое пятно — аромат природной смазки. — Я не брилась сегодня, извини... — говорит Белла хрипло, слегка раздвигая ноги. — Ничего страшного, не стесняйся, всё в порядке, — отвечаю я, оттягивая край белья. Горячо и мокро. Волосы на лобке короткие и мягкие, слегка кудрявые. Чувствую, как пульсирует. Продолжая оставлять лёгкие поцелуи на её шее, я вожу пальцами по лобку, собирая волосы в миниатюрные пучки. — Кажется, я потекла, — произношу на выдохе, упираясь губами ей в волосы. Она заливается румянцем, старательно пытаясь прикрыть руками ноги, — нет-нет, посмотри, Изабелла, хочу, чтобы ты смотрела. Я оттягиваю ткань белья в сторону и касаюсь средним пальцем половых губ, мягко их раздвигая. Смазка сочится мне на палец. Круговыми движениями вожу по дырочке, слегка надавливая. — Она так и хочет впустить меня, милая. Мы ей позволим? — шепчу я, стараясь успокоиться и почти не дышать. В любом другом случае я боюсь прокусить её тонкую кожу клыками; сие действие предначертано судьбой, и мне до безумия жаль, что рукой Божьей буду не я. Белла кивает, кусая приподнятый топик. Слюна стекает по её зубам, нижней губе и подбородку, оставляя темноватые пятна на одежде. Всхлипывает. Мне хочется быть её Эдвардом. Хочется, чтобы она сказала мне: «Я бесповоротно и навеки влюблена в тебя». Хочется, чтобы отдала свой оргазм мне. Продолжаю водить пальцем вверх и вниз, туда и обратно, аккуратно задевая клитор. Её бёдра слегка толкаются мне навстречу: она ещё не замечает, как сильно хочет. Перемещая руку к другому соску, сплевываю ей на шею, и дорожка слюны стекает к ореолу. Средним пальцем я глажу клитор кругообразными движениями и улыбаюсь. И подумать не могла, что когда-то мне предоставится подобная возможность. — Ещё... — шепчет она, слегка толкаясь бёдрами. Схватилась руками за мои бёдра и приподнялась на несколько секунд, а потом опустилась с выдохом. Я потираю клитор меж пальцев, перекатывая. Другой рукой оттягиваю половые губы. Хлюпающие звуки. — Пожалуйста, ну пожалуйста, — всхлипывает девушка, хватаясь руками за мою шею. Тянется за поцелуем с открытым ртом. Я толкаюсь языком внутрь, параллельно вставляя в неё два пальца. Туго и влажно. Она двигается бёдрами навстречу, насаживаясь до конца, не отлипая от моего лица. — Хочешь, отлижу? — спрашиваю в открытый рот. Мотает головой. Её язык двигается словно змейка: изворотливо, быстро, хаотично. Связав наши рты вместе, я хотела ей отдаться полностью. — Никаких поцелуев, милая, я люблю кусаться, — говорит он, резко входя внутрь, упираясь бёдрами мне в ягодицы. — Тогда оставь повсюду укусы. Я хочу твои укусы, пожалуйста, — молила я, извиваясь, но не тянув к нему своих рук. — Поцелуй меня ещё и ещё, пожалуйста, пожалуйста, — молит она дрожа. Мокрый из-за пота топик, покрытая слюной грудь, разбухшие соски, стянутые до колен пижамные штаны, мокрый лобок, мои пальцы, входящие внутрь, её сбивчивое дыхание, покрасневшие щёки и стекающие по подбородку слюни. Изабелла Мари Свон. — Я хочу, чтобы ты была моей, будь моей, — прошу я, ускоряясь. Мну большим пальцем клитор, касаясь так, словно ласкаю бутоны распустивших роз, — убери его от себя, останься со мной. Она кивает. Часто-часто. Её жгучие слёзы падают мне на щёки. — Не отпускай меня, пожалуйста, не отпускай, не уходи, не надо, — молит она, постанывая в рот. Я ускоряюсь. Всхлипывает куда-то в грудь, давясь собственными слезами. Чвокание, вырывающиеся стоны из её рта. Она скулит в область шеи и буквально рассыпается на глазах — валится всем телом на меня. Я целую её в затылок, заправляя пряди за покрасневшие уши. Что ты видишь, когда закрываешь глаза? Кого ты слышишь, пока спишь? Кто приходит к тебе всегда? Кто приходит к тебе всегда? Пока ты просишь? Не молчи.