Трижды

*** Ей приснилась их заря на заре мира, серебряно-золотые часы смешения света, которые они проводили в объятиях друг друга. Заря, принадлежавшая им двоим, еще до детей, до Камней, до непокоя и до смуты; безоблачная заря, чистота которой теперь казалась мороком, порожденным на потеху стихиям и на вечное горе ей. Она часто видела во сне часы гнева и противостояния и время, когда дней и ночей не существовала, а вокруг и внутри бушевала одна лишь тьма; но часы счастья ушли от нее навсегда - вместе с самим счастьем. Было так хорошо, что она проснулась от собственного смеха; отзвук его еще жил вокруг. Темно, но это всего лишь ночь; утром поднимется солнце и приведет с собой день - такой же в точности, как все дни с момента его первого восхода. Она затеплила лампаду, свет лег ровным кругом; ни единого сквозняка. Поднялась на ноги, заходила по комнате от окна к окну. Обычно шагов выходило восемь, а теперь - семь. Она никогда не видела во сне часов радости, только часы раздора, когда ни один не желал уступить другому. Молот и наковальня; давно ли были огнем и металлом. Дверь в комнату приоткрылась, впуская ночную гостью; мать подошла к дочери, обняла за плечи. - Ты снова не спишь, дитя. - Феанаро умер, - прошептала она - и поняла, что это правда. - Он попрощался со мной. И заплакала. *** Многие ходили просить. Анайрэ держалась дольше других, но и она сдалась - куда гордости против горя; а вернулась ни с чем, как возвращались до нее другие. Нэрданель молчала сперва каменно, потом мертво; она унижаться не станет - это последнее доказательство любви, которого хотел бы от нее муж, и единственное, которое у нее осталось. "В смерти ты больше его жена, чем при жизни, - иногда мне кажется, он оживает в тебе" - сказал отец, и она улыбнулась в ответ. Теперь легко быть женой, теперь она любит его на каждом вдохе и каждом выдохе, потому что между ней и любовью нет никаких препятствий. Матерью быть тоже все легче, но и это она хранит при себе. Когда Ингалаурэ вернулся, Нэрданель почувствовала, что ее дразнят. В тот день она обожгла левую руку в кузнице, взявшись за раскаленную заготовку, - да так сильно, что ладонь почернела, треснула кожа, засочилась кровь. От боли темнело в глазах и плыло сознание, но она терпела. Отец бранился, перевязывая ей руку, мать охала, передавая мази и бинты. - Что на тебя нашло, дочь? - гневно спросил Махтан. - Ты же научилась вести себя в кузнице раньше, чем ходить! - Майтимо умер, - ответила Нэрданель. И ее мать заплакала. *** Когда в Исцеленной Арде они встали перед ней, все семеро, как было обещано, Нэрданель не поверила своим глазам. Протянула вслепую руки вперед, сгребла в объятия первого же, до кого дотянулась. По худобе и жилистости почти до железной жесткости, а еще больше - по растерянности перед слишком бурными материнскими чувствами, узнала - Карнистир. Медленно он сомкнул руки за ее спиной. Чья-то рука легла на плечо; не оборачиваясь, Нэрданель перехватила пальцы - тонкие, нервические, цепкие пальцы музыканта. Макалаурэ. Кто-то обошел их сбоку, встал справа; не выпуская двоих других, она качнулась в сторону - уткнуться виском в плечо. Пахнет железом и огнем, как его отец, - Атаринкэ. Мало, мало, где же остальные? Карнистир обнимал ее, и Нэрданель отпустила сына, потянулась рукой - коснуться еще кого-нибудь, любого, неважно; ее перехватили, пожали крепко, по-королевски. Встреченная рука левая. Майтимо. Семеро столпились вокруг, она протягивала им руки всем сразу, обнимала по очереди, трепала волосы - рыжие, темные, светлые, целовала лица, с которых Исцеление стерло пережитые страдания и проросшую в каждой кости и мышце жестокость, жадно выискивала глазами перемены - но они были прежними, ее мальчики, словно не было ни расставания, ни смерти. - Мама, мама, - наперебой повторяли они, обнимали ее один за другим и все разом. Потом она поняла, что плачет все это время - громко, навзрыд. - Мама, мир исцелен, почему вы плачете? Амбаруссар говорили по-прежнему в один голос; ничто не изменилось, разве что сами голоса стали на полтона ниже. Но и близнецы стали гораздо старше. - От счастья, - она обеими руками стерла слезы, обеими руками потрепала рыжие гривы. - От счастья, мои мальчики. А ваш отец? Вы видели его? - Мы уж начали бояться, ты про него не спросишь! - Тьелкормо по-прежнему говорил громче всех и ровно то, что думает; он с детства был с ней на "ты". Ничего не изменилось. Мать улыбнулась ему, притянула ближе за пояс, и Тьелкормо - на голову выше и вдвое шире в плечах, легко поддался женской руке. А потом сыновья расступились, и они пошли навстречу друг другу; медленно, каждый шаг за сто, за тысячу лет, вопреки всему. Кто-то рассказывал, что Анайрэ птицей слетала со ступеней навстречу Нолофинвэ. На двух последних шагах Нэрданель показалось, что к ногам ей привязали наковальню, а то и десяток; закрыв глаза, она качнулась вперед и упала в объятия мужа. Какие сильные у него руки. Она не могла ни вздохнуть, ни сказать, приникла к нему; всхлипнула, когда его пальцы зарылись ей в волосы, ласково прошлись по шее вверх, к затылку. Что ей сказать? Что обычно говорят? Что говорили все другие? На сколько слов ей хватит дыхания и голоса? Прости, что я отвернулась от тебя, надеясь этим спасти? - Я тебя прощаю, - сказал Феанаро, угадав ее мысли. - И ты мне прости. И она поняла, что эти слова для нее одной. Что ничье больше прощение ему не нужно. Два удара сердца они молчали. От него пахло огнем и железом, но это был не запах войны, это был запах кузницы, где они впервые поцеловались. - Я тебя люблю, - ответила Нэрданель. Это намного больше. И Феанаро рассмеялся.