Россыпь звезд

Куроко удивительно красив: бледен до выцветших волос и мерцающей радужки глаз, тонок в просвечивающихся темных венах густой грубой кровью, прозрачен гладкой, почти сахарной на вкус кожей и грустен едва заметной улыбкой, приподнимающей уголки усталых губ почти незаметно. Эти самые губы искусаны последние несколько недель до непросыхающих кровавых разводов, потому что Вселенная тихо и мирно ест его своей чернотой с проблесками глубоких мерцающих звезд на потемневшей коже. Ацуши больно почти физически, когда парень от изучающих прикосновений прекращает даже чуть-чуть дергаться, только расплываясь в своей грустной невидимой улыбке, которую так приятно и легко сцеловывать невесомыми касаниями. «Бог мстит за грехи наши», — так говорит каждый учебник, каждая страничка в сети или даже простая брошенная брошюра на улице, прогоняемая неосязаемым ветром по гулким пустым улицам. Слова вбиваются в мозг, ввинчиваются бесконечными шурупами и застывают там навсегда, мелкой дробью дождя и красивых звездопадов вливаясь в тихое и ленивое течение мыслей. В этих самых бездушных листах бумаги, которые, скрипя, перекатываются в крупных пальцах, многочисленные фанатики убеждают, что Бог, Великий и Всевышний, очищает грешную землю от всех нечестивых, грубых и жестоких людей. Он заполняет сосуды черной копотью и дегтем из проступков, чертит по коже темные разводы неодобрения людскими пороками и дает людям тонко и красиво умирать, покрываясь бесчисленным отражением звездного ночного неба. Мурасакибара не верит. Бог никогда не позволял умирать красиво. Ему кажется, что это мстит Вселенная. Она долго терпела человеческие свершения, давала познать себя и окружающий мир, подарила Землю, что должна была стать любимым домом, но людской род никогда не был благочестив. Он рушил все вокруг, ломал своими собственными руками бесконечные щедрые дары, брал больше, чем мог отдать, и изничтожал со скоростью прожорливой саранчи свой собственный Дом. И Ацуши почти полностью уверен, что сейчас Космос забирает людей в ответ, миролюбиво и без боли. Терпеливо и с любовью раскрашивает кожу по своему подобию и образу, а после стирает человека из жизни, растаскивает на атомы, чтобы соединить со своей сущностью и любить своих детей именно в таком виде, где никто ничему и никогда не сможет нанести вред. Но почему-то всегда выбирают не тех. Куроко не стал первым и уж тем более не будет последним. Его собственная миниатюрная Вселенная растет с каждым днем все больше, расширяясь от лопаток ветвистым красивым древом, мерцая блестящей россыпью звезд на выпирающих косточках. Этот маленький кусочек ночного неба пахнет бесконечной пустотой и свежестью. Тецуе было страшно только в начале: Мурасакибара помнит, как он боялся спать один и просился переночевать к нему, где заснуть удавалось лишь к утру; как он ненавидел ночь и удивительное небо, прячась в ворохи одеял и плотно задвигая шторы; как приходилось ему самому лежать без сна многие ночи подряд, успокаивающе поглаживая темную кожу спины и шепча сплошные оды о чем-то глупом и ласковом, хотя у самого горло судорожно сжималось и изо рта все чаще вырывался только сдавленный хрип; как Куроко кипами выбрасывал все листовки и оставшиеся учебники на свалки, стараясь изжить любое упоминание о неизбежности своего неотвратимого конца; как кричал надрывно всего один раз, взобравшись на самый дальний холм, не обращая внимания ни на блестящие тонкие дорожки слезинок на щеках, ни на щекотную дрожь по спине, когда невесомый любовный поцелуй Вселенной увеличился еще немного. Мурасакибара тогда не трогал его, хотя безумно хотел: казалось, что если к нему подойти, тронуть Тецую за темное плечо, он взвоет раненым волком и опадет на сухую землю тряпичной куклой. Куроко говорил в тот вечер обо всем, обращаясь в никуда и Космосу конкретно: о том, что любит Ацуши безумно, до дрожи в коленках и замирающего глупого сердца, что бьется в груди гулко-гулко, отдаваясь набатом в ушах; о том, что ему страшно до невозможности уходить, не оставив после себя ничего, даже мелкого воспоминания в людской памяти; о том, что он боится боли, которая может раздирать плоть на части; о том, как любит небо ночью, исписанное светлыми белыми красками в точки, и всегда стремился к нему, мечтая хотя бы ненароком коснуться завораживающей темноты и глубины; о том, что это несправедливо. О том, что он хочет жить и любить. Земля в ответ послала слабый ветерок, иссушающий и быстротечный эмоциональный взрыв, и хрупкие мерцающие звезды. А Куроко вздрогнул слабо, будто услышал что-то, и печально-печально улыбнулся, обреченно опуская голову вниз и складывая руки на коленях в замок. С тех пор больше подобного не происходило. Тецуя улыбается грустно, смотря прямо в чужие испуганные глаза, жмется ближе и все чаще выходит по ночам, вытаскивая несопротивляющегося Мурасакибару под бесконечный купол. В такие моменты он становится неожиданно разговорчив: думает вслух обо всем на свете, о том, что хотел сделать и чего уже никогда не успеет, и прижимается спиной к чужой, слишком широкой для него груди, утопая в медвежьих, самых любимых объятиях. — Знаешь, я всегда хотел достать до неба. Оно такое большое, широкое, красивое до тихого благоговения, и представлялось оно мне прозрачным, неосязаемым совершенно, но таким живым. Я мечтал, во снах видел, что стану его частью когда-нибудь, — признается тихо, не опуская взгляд и едва заметно смешливо морщась от щекотного поцелуя сухих губ в явно видную скулу. — Мне кажется, Она остановится, как только заберет почти всех. Не думаю, что не останется никого — это слишком жестоко, а Вселенная любит нас такими, какие мы есть. Надеюсь, что ты останешься, Мурасакибара-кун, и построишь новый счастливый мир. «Даже не смей думать о таком!» — хочется кричать об этом, но остается только прижимать худое тело к себе и каждое утро с остервенением выискивать на себе темные следы. — Я вижу след в зеркале. Он такой крупный, большой и красивый, и мне очень нравится, когда ты касаешься его: невесомо, любовно и так нежно, что не хочется, чтобы ты останавливался. Кажется, Вселенная дает мне последний шанс все так остро прочувствовать, — Тецуя неслышно смеется, бодая лбом крупное плечо, а Мурасакибаре хочется разрыдаться, как маленькому ребенку. Рисунок красив в своей уникальности, завораживает темнотой и природой разбросанных тут и там звездочек, и он невесомо целует каждую мерцающую точку на теле, перекатывая на языке вкус пустоты. Гладит черные пятна, с каждым днем покрывающие не только хрупкое тело, но и бледное лицо с покусанными губами, неотвратимо подбираясь к светлым чистым радужкам — темные глаза, с явным отблеском Космоса, будто Он сам смотрит оттуда тебе в душу, самая последняя стадия перед тем, как распасться космической пылью и уйти в бесконечность. И с каждым днем бесценного времени становится все меньше. Ацуши не отходит ни на шаг, дарит всего себя без остатка и впитывает ответ, как губка. Пытается запомнить даже микроскопические детали, невесомо касается уже темных губ, перебирает руками чернильные хрупкие волосы и медленно умирает сам. Он бросает все — дел, как и знакомых, от болезни осталось не так уж и много, — и тратит свободное время на этого родного человека, стараясь запечатлеть его всюду: делает фотографии, где Куроко счастливо улыбается своими угольными губами с мелкими белыми точками, рисует, хотя ни разу не брал карандаши в руки со времен начальной школы, делает космические леденцы с рисунком, как у мальчишки на лопатке, и очень боится не успеть. И не успевает. Когда глаза темнеют, превращаясь в два глубоких провала, Ацуши просто не выдерживает: его прорывает от накопленных эмоций, когда он судорожно и бездумно бродит сухими губами по всей чужой коже. Он шепчет о том, как сильно любит, что не хочет ничего этого или наоборот — хочет тоже заболеть и уйти вместе с ним, в такую любимую бесконечность наверху; что будет скучать сильнее, чем по кому бы то ни было, что ему страшно гораздо сильнее. Что он не знает, что потом делать, если Тецу-чина не будет рядом. — Глупый, — скрипит Куроко: слова даются трудно, необычайно сухой воздух дерет черные бронхи и трахеи — и прикасается лбом к чужому лбу, улыбаясь совсем незаметно. — Ты должен построить следующий мир, понимаешь? Ведь ты знаешь о Вселенной чуть больше, чем все остальные. Пообещаешь мне? У него бесконечная чернота перед глазами, он не видит Ацуши и на ощупь касается кончиками пальцев его губ на прощание. И самому так плохо и обидно, что горячие слезы текут по щекам. Мурасакибара хочет ответить, пусть так и не считает, хочет стереть мокрые дорожки, раз не смог в предыдущий раз, но не успевает: Тецуя просто исчезает, рассыпаясь на невидимые микроскопические частицы, что даже не чувствуется, как они утекают сквозь пальцы. И это становится самым сильным, любимым и ненавидимым воспоминанием из всех возможных. И этот момент, с каждым годом истончающийся все больше и больше, помогает по кирпичикам строить новый мир.