say something

Марк говорит, что сейчас вернется, но зависает уже 15 минут. В спальне за рабочим столом его лицо освещает экран монитора, белый лист вордовского документа. Он работает даже в новогоднюю ночь. И врет. Заходя в комнату, Донхеку хочется расплакаться. Оправдано ли это? Есть ли смысл тратить на работу все силы? Есть ли смысл врать собственному парню из-за этого? Эта работа… Она, правда, важнее? Донхеку горько. Марку тяжело. Донхек понимает, что Марку тяжело и беспокоится. Переполняется нежностью и уже не знает, почему слезятся глаза. От обиды или от любви безмерной к этому трудоголику. И они оба устали. Но сейчас не время. Не время говорить. Слова, слова, обещания, извинения, но Марк сворачивает окно, закрывает глаза. Донхек целует в висок нежно в, стоя о стол опирается, зарывается носом в волосы. — Марк, — пробирается руками под рубашку, массирует плечи, — расслабься. — и он расслабляется. Голову назад откидывает, обмякает. Благодарен очень, за руку хватается, как за спасательный жилет, и к себе на колени усаживает. Донхек любуется, пряди лапками перебирает. Плакать хочется. Лбом ко лбу. И целуются они тягуче, нежно. Марк пробирается руками под свитер, притягивает к себе за талию. Горячо и мокро. Да, слезы Донхека горячие и мокрые. Кричит мысленно: «Отдохни! Отдохни! Отдохни!». Придурок. Слышишь? Тяжело. А у Минхена чувство долга. Одержимость. Слабак. Кажется, давление родителей должно было исчезнуть с совершеннолетием, но нет. Слишком много работал, чтобы поступить, слишком много работал, чтобы получить работу, слишком много работает на работе с оглядкой на отца… И на Донхека. Хочет быть сильным, его защитить, подарить все, что только захочет. Донхек хочет, чтобы Минхен успокоился и отдохнул. Висит в воздухе. Давно сказанное, но так и не — Ты мне нужен. - выдыхает в шею. — Я люблю тебя. - обнимает крепко. И самое важное озвучено. И это надежда. Нет, уверенность! Уверенность в том, что все будет в порядке.