christmas lights

Эта зима была временем открытий для обоих из пары шин-соукоку — Акутагава не мог понять безумного ожидания Нового года со стороны Атсуши, и по-настоящему удивился, когда увидел столь трепетное обожание зимы и искреннее желание затащить его на улицу. У Атсуши из головы, в свою очередь, не выходило, как Акутагва может оставаться так равнодушен, чертовски равнодушен к лучшему, по мнению Атсуши, времени в году. Атсуши недоумевает, понимая, что глаза Акутагавы не загораются, когда в поле зрения появляется гирляндами украшенная витрина или цитрусовый запах мандаринов, перемешанный с запахом свежей морозной хвои; что не трепещет сердце его, только услышав мотивы новогодних песен. И если Рюноске довольно быстро смирился с сентиментальностью Атсуши, то второй твердо понял, что ситуацию нужно направлять в нужное русло. — Та-дам! — Атсуши резко вскидывает из-за спины небрежно скомканный моток мишуры и слегка подкидывает его в воздух, точно гимнастическую ленту и приземляет на плечо Акутагавы.  — Колется, — раздраженно шикнул он, стаскивая с себя мишуру. Атсуши оторопел от неожиданности и несколько расстроился, списав скептицизм Рюноске на плохое настроение и дав себе разрешение на вторую попытку — попытку привить Акутагаве ту же любовь к Рождеству, которую испытывает Накаджима. Признаться, в этой паре сработал принцип «противоположности притягиваются», потому что иначе объяснить то, как эти двое находят общий язык, не имея даже похожих взглядом на мир — и речь не только о Рождестве. На следующей неделе была сделана та самая вторая попытка, хотя Атсуши уже понял, что выжать из Акутагавы хоть толику новогоднего настроения довольно сложно и закрыл на это глаза, хотя в груди все равно кололо чувство обиды за неимение человека, с которым можно разделить свой восторг.  — Хоть это-то не колется? — с усмешкой и уже таким привычным жестом — резким вытаскиванием предметов из-за спины — Атсуши продемонстрировал парные рождественские свитера. Обведя циничным взглядом свитера, которые в умелых руках Атсуши теперь были похожи на бесформенные куски ткани, Рюноске буркнул что-то вроде «и ты спрашиваешь меня, колется ли это?» и поплелся обратно в комнату, ныряя в плед.  — Тебе точно достанется с оленем, — закатывая глаза прошептал Накаджима и вдогонку хотел сказать еще что-нибудь колкое, но быстро осекся, поймав угрюмо-предупреждающий взгляд пары серых глаз, выглядывающий из-под груды одеял. Акутагава еще с юношества зарекся не доверять покупку одежды для себя кому-либо, кроме, непосредственно, себя; Атсуши сначала посчитал его принцип глупым, но стал чаще замечать чуждую Рюноске нежность по отношению к Рашамону, и сам проникся чувствами к этой способности, стараясь не обращать внимания на странности его владельца.  — Тащи сюда, — вздохнул Акутагава, отпуская пуховый клетчатый плед, что он так плотно прижимал к телу, обнажая ключицы и часть растянутой до предела домашней рубашки. Атсуши сначала подумал, что ослышался, но все же повиновался и робко протянул красный свитер — как и сказал, с оленем — попутно натягивая свой.  — На тебя похож, — ехидно бросил Акутагава, кивая на рисунок пингвиненка, стилизованый под вышивку, находящийся на свитере Атсуши. Атсуши мог бы отшутиться про рисунок оленя, уже как второй раз, но портить еле-еле образовавшееся новогоднее настроение он не решался, да и не хотел — тихонько замер от трепетного восторга, исподтишка подглядывая за тем, как Акутагава стягивает с себя футболку, обнажая худощавый торс, упорно делая вид, что его не смущает пожирающий взгляд.

***

Новогоднее утро начиналось необычайно лениво и медленно, протекало так, будто кажется, что ты до конца себя и не осознал — в квартире стояла тишина, нарушаемая лишь редкими звуками извне. Запаха тепла, кажется, не существует, но Рюноске отчетливо чувствовал его и с наслаждением медленно наполнял легкие воздухом, не испорченный холодным привкусом зимы. Полуголое тело нежилось в объятиях почти шелкового тела — как жаль, что нельзя утонуть в нем полностью и убежать ото всех солнечных лучей, просачивающихся из-за неплотно прикрытых штор — и Акутагава невольно вновь провалился в полудрему, сетуя на воображаемый холод. Хотя, неужели это тепло, которое он чувствовал сейчас, не являлось его воображением? Фантази Рюноске сейчас находились в рождественских фильмах конца семидесятых, еще чуть-чуть, и ему на самом деле покажется, будто перед ним треском заливается тлеющее под натиском огня полено, а пламя обдает полуприкрытые веки обжигающим теплом, пока с кухни доносится такой приторно-сладкий запах корицы, и, кажется, имбирного печенья. Мысли о сладком до знакомства с Атсуши у Рюноске вызывали пренебрежение, граничащее с отвращением, после же, узнав о страсти Накаджимы к сластям, Акутагава невольно начал ассоциировать их именно с Атсуши и перестал морщить нос, чуя, как голову кружит приторно-сладкий запах от какого-либо лакомства, поэтому сейчас, думая про рождественские сладости, и, несомненно, связывая их образ с этим несносным мальчишкой, туманную голову озарила на тот момент гениальная идея. Ради ее исполнения пришлось окончательно вылезти из-под груды одеял, прихватив простыню и накидывая её на плечи аки плащ, и не без ворчания абсолютного любителя тепла плестись на кухню, ощущая, как мнимый холод захватывает твое тело в тиски и давит со всех сторон, буквально вынуждая сильнее прижать к себе простынь. Поначалу излишняя теплозависимость тоже казалась Атсуши абсолютно странной и необоснованной — Акутагава будучи на поле боя даже в безумные по мнению обычных, не одаренных людей холода не терял и толики свой энергии и точности, которая была присуща ему в любую погоду, однако переходя за порог дома, отбрасывая плащ на потрепанную вешалку и пластом падая на диван, усыпанный декоративными подушками — еще одна слабость Акутагавы — образ непоколебимого на поле боя воина быстро заменялся образом самого обычного человека — разве что очень ленивого и неустойчивого даже к малейшему признаку мороза. Акутагава любил свою способность, пожалуй, еще и потому, что погружаясь в управление ею его слабости не могли всплыть наружу, по крайней мере частично. В предновогоднее зимнее время он так и лежал уткнувшись лицом в подушки полдня — по крайней мере, так было раньше — а следом шел готовить себе ужин и заниматься чем угодно, но уж точно не декорированием дома, не прослушиванием новогодних песен и не просмотром новогодних фильмов в обнимку с любимым человеком, поэтому Акутагаве был абсолютно чужд тот восторг, который Атсуши испытывал по отношению к рождеству. Мириться с такими мыслями он не собирался, именно поэтому сейчас на него снизошло вдохновение приготовить что-то, способное настроить на романтический рождественский лад, ну и лишний раз напомнить своей второй половинке о том, что он не бесчувственный камень, который ни капли не заразился от него новогодним настроением. Изначально все шло не так — ингредиенты и их пропорции были успешно перепутаны, тесто приобрело совсем неожиданную форму, и, кажется, уже перестало быть тестом — что сказать, Рюноске не стремился развиваться в этом направлении раньше, предпочитая домашней еде походы в рестораны, а если и приходилось готовить самому себе, то Акутагава выбирал голод. При внезапном заселении Атсуши в его квартиру необходимость за вторым быстро отпала — имея прошлое в детдоме, неудивительно, что несложные блюда Накаджима готовил машинально, но определенно не любил это делать. Акутагаве, поначалу, это тоже казалось странностью — один раз попробовав на завтрак блины от Атсуши он с легким непониманием смотрел, когда парень увиливал от готовки, но для себя принял как факт то, что детдом привил полное отвращение к обыденным вещам и впредь решил обходить темы, которые считал щекотливыми. Именно в этот момент момент он почувствовал что-то, похожее не теплую солидарность. Именно прокручивая эти сцены в голове он начал старательнее лепить из вязкого теста определенную фигуру за неимением формочек. Когда Рюноске потянулся открыть дверцу духовки и посмотреть на то, что получилось в итоге, в животе разлилось что-то, похожее на беспокойство и нетерпение одновременно. Душистый пар от горячего печенья заполнил всю комнату, впитываясь в мебель и обои, оставляя на языке и на губах дразнящий привкус печенья, смешанный с горечью подгоревшей стороны — вернее, сторон — из-за которой Акутагава не решился даже надкусить печенье. По прошествии времени оно начало, откровенно, разваливаться, но Атсуши таки дождалось.* Услышав торопливое щелканье замка в замочной скважине Акутагава нетерпеливо поерзал на кухонном стуле, но все же решился выйти на встречу, услышав рассеянное «а? ушел?».  — Не ушел, — недовольно пробормотал Рюноске, робко завязывая оторопевшего Атсуши в объятия.  — Просто необычно видеть тебя… вне комнаты, — неловко посмеивась сказал Атсуши, но резко замер, нахмурив брови. — Палёным пахнет.  — Это я готовил, — торопливо выдохнул Акутагава, пряча лицо от волнами накатившего стыда вперемешку со смущением.  — Что готовил? — Атсуши заинтересованно поднял взгляд, торопливо разуваясь.  — Увидишь, — Акутагава вздохнул, чувствуя, как в животе комом нарастает волнение — разденься хоть! — он и сам не заметил, как Атсуши прямо в одежде торопливо поплелся на кухню и уже стащил с тарелки одно печенье. Акутагава волнительно начал всматриваться в его лицо, пытаясь прочесть хоть какие-то эмоции при пробе печенья. Судя по судорожному глотку, тот искренне пытался скрыть отвращение.  — Не мучайся, тигр, — грубо отрезал Акутагава, подходя и отодвигая тарелку с печеньем.  — Но оно вкусное, — мягко возразил Атсуши, притягивая тарелку обратно к себе. — Как знаешь, — вздохнул Акутагава, в то время как глубоко внутри расцветало что-то похожее на… теплоту? Поддавшись внезапному наплыву нежности, Рюноске с особой лаской уходя из комнаты потрепал Накаджиму за светлые волосы, сдерживая улыбку.