Пара слов о (не)важном

У Ивана воспоминаний о детстве толком и нет. Помнит только сухие ласковые руки, женские, с блестящими перстнями и тонкой как пергамент кожей. Помнит ласковый голос, напевающий ему колыбельные. Помнит грубые руки, что поднимали его и кружили под самым потолком. Помнит мужчин, что улыбались ему, звучно звучал над головой голос отца «Достойная смена растет!». Помнит, как однажды, ползая по ступеням, дополз до холодного, темного, сырого. Помнит, как не испугался — только потому, что бархатный мужской голос, совсем не похожий на слышимые им ранее, с тяжким вздохом спросил, что же он тут делает и «смотри, юнец, видишь, как сверкает? это лед. он не тает. можешь потрогать. эй, добры молодцы, заберите ребенка, что он вообще тут делает?». Текста Ваня еще не понимал. Но интонацию уловил, поэтому все попытки разрыдаться были прекращены тут же. Да еще и безделушку какую-то поднял — крупное такое, не холодное, блестящее. С иголкой внутри.  — Ну и что ты там нашел? А, опыты эти? Не маги в наш век пошли, одно чернокнижье безрукое, — презрительно фыркнули над головой. — Решили они погибель мою заключить под свою власть? Коли так, недоумки у тебя родичи редкостные. Не вышло и не выйдет. Трясти камушек было весело, и те редкие лучи света, что попадали в него, криво белели на ладони. Ване нравилось. Мужчина во льду тоже нравился — трещины сверкали, лед искрился. Это было красиво. Иван помнит, как, хлопоча, вбежали няньки, как вошел отец, как сцепились они с мужчиной в словесном сражении не хуже ратного, а его с новой игрушкой в руках унесли в покои. Иван вообще много чего помнит. Раньше — не помнил, а вот сейчас почему-то вспоминает. И как усадили его, полуторалетнего, в глубокое дупло, и как грохотала сталь, и как кричали люди. Деда Светозара, матушку, батюшку… Много кого. И страшно сейчас осознавать, что большинство этих людей и существ уже не ходят по этой земле. Наверное, это было одной из причин, по которым он вернулся. Если он может исправить что-то — он должен это сделать. Потому что там, На Той Стороне, есть девочка-жабка, которая очень хочет увидеть свою семью. Есть смешные, не заслужившие большого зла Водяной и Баба Яга, из которых союз выйдет действительно убойный (особенно если запасутся молодильными яблочками). Есть богатыри, которых постигла одна из страшнейших участей этого мира. А еще есть Кощей. Которого необходимо научить думать не только о себе. … Прахом осыпается Добрыня, но сил смотреть на это у Ивана нет. Есть злорадство, сожаление и легкий страх. Поэтому он смотрит на того, кто должен осыпаться следом. Смотрит — и видит в темных глазах полное принятие участи, гордость за такой свой поступок и еще что. Нечитаемое. Вернее, не так легко читаемое. Возможно, даже еще толком не осознанное. Ивану так и хочется сказать — выдохни, старый, меньше пафоса. Добрыня разлетается пеплом, и выражение лица у Кощея сменяется на феерическое по наполненности эмоциями. Иван мог бы — рассмеялся, но вместо этого он смотрит. Насмешливо, мягко, до мудрого спокойно. Он, если честно, не до конца понимает, во что он вообще ввязался, но это не мешает ему до конца понимать некоторые иные вещи. Он не мастак в плане человеческого общения, но сейчас все так до предельного ясно, что все его действия перед ним разложены картами. Только выбрать верную.  — Ну, теперь ты понимаешь мое недоумение, когда я понял, что тут вы все уверены, что смерть кощеева в какой-то каменюке, а не в игле, — вздыхает Иван. Кощей говорит с паузами.  — Я, конечно, все понимаю... отчего же тут не понимать… но, — он замолкает, потому что ему приходится птичьим движением ловко ловить летящий к нему кулон. Игла случайно впивается в кожу, но это такая несущественная мелочь. Так что он с налетом опасного затаенного вызова вкрадчиво интересуется. — А ты не мог раньше сказать? Иван смеется. Все, что есть у Кощея — вековая память, изувеченное безвременьем тело и заледеневшая до ломоты душа. Все это он со скупой улыбкой протягивает в черных ладонях мальчишке с глазами цвета речной воды. Не ожидая, что это хотя бы оценят. Не то, что поймут и примут. Но это принимают. Как и в далеком, затертом воспоминании. Только теперь - осознанно.