window

Юнги, он такой, что если уж вобьёт себе что-то в голову, то всё, пиши «пропало». Пока не наиграется, не оставит своего. Играть Юнги очень любит. Только игры у него все сплошь грустные, такие, что до слёз. Юнги опять. Он опять, будь неладны силы, так паршиво влияющие на его и без того переменчивое и нестабильное настроение. Он опять, опять настолько, что даже Хосок не справляется, и опускает руки, после доброй сотни попыток развеселить, или, хотя бы, просто отвлечь. Тур в разгаре, ни минуты покоя, двадцать часов в сутки на камеры, с людьми, с широкой улыбкой на губах. Наверное, именно от этого Юнги снова такой. Он умеет терпеть, умеет жить с голодом, недосыпом, усталостью, простудой, с паникой, что ничего не успеть, с бесячими людьми, в постоянном движе… но улыбаться, когда не весело, когда настолько не весело – нет. Не может, и всё. Не может, и никогда, наверное, не научится. Но приходится. Да, Юнги – не тот, кто больше всех утруждает себя образом хорошего мальчика, он не лапушка, и сценаристы зачастую спускают ему с рук всякие выходки, грубости и колкости. Но всё равно приходится улыбаться, приходится делать вид, что всё это крайне заманчиво, что сам себе мил и дорог. Юнги терпит, а потом нет. Его ломает опять, в нём отчётливо хрупает что-то, как перегоревшая больничная лампа, что-то в нём тихо шипит, шелестит осколками, и всем вокруг становится ясно – пока не починит себя сам – хоть стреляй. Хоть выступления отменяй. Хоть с бубном шаманским вокруг него пляши, чёрт побери, хоть проклинай его, неладного, нескладного, такого тонкого, каким просто нельзя рождаться на этот свет. Юнги запирается в своём номере, обставленном слишком стильно и дорого. Юнги запирается в своём номере, задёргивает шторы и просто стоит посреди комнаты, слепо глядя в мелькающее фонарями, огнями реклам, фарами проезжающих где-то в другой вселенной авто, тусклыми, словно фальшивыми звёздами, окно. Юнги стоит и смотрит на это красно-жёлто-фиолетовое месиво за стеклом, словно за экраном телевизора, на всё это не настоящее, пластмассовое, искусственное, и сам он пластиковый и пустой, не настоящий и ничего не стоящий. Юнги медленно поднимает руки и как-то неуверенно обхватывает себя поперёк впалого живота и тощей груди. Так медленно и робко, словно, на самом деле, не имеет права даже на такое крохотное объятье. Словно он не заслужил и такой вот малости. В голове что-то медленно взрывается, раз за разом, как в замедленной макросъёмке взрывается, бах, бах, ба-бах. Юнги хочет зажать виски руками, потому что ему больно, но он от чего-то не шевелится. Просто слушает взрывы и молчит. Просто слушает взрывы, молчит, и детально ощущает нутряную свою пустоту. Огромную, разрастающуюся с оглушительной скоростью, всепоглощающую пустоту. В ней нет даже боли, если задуматься. Ни боли, ни веры, ни таланта, ни чувств, ни будущего. В ней только страх, потому что она и есть страх, и больше ничего. Юнги смотрит в свою пустоту, закрыв глаза, он боится своей пустоты. Собственные руки не держат, не спасают, и нет в них ни силы, ни правды. Ничего нет. И смысла нет. Только пустота. Всё пожирающая, голодная, чудовищная пустота внутри маленькой, в сущности, реберной клетки, в крохотном и скучном сердце, в заурядной голове, в ничего не выражающих глазах. Юнги ненавидит себя столь жарко, что ненависть эта, горячечная, острая, маслянистая и вонючая, грозит заполнить собой внутреннюю пустоту, затопить до краёв, уничтожить всё… Но пустота, как и всегда, побеждает. Пустота побеждает, и Юнги остаётся с ней один на один, и от ненависти к себе, к этой пустоте, к неспособности с ней справиться, под веками набухают слёзы. Пустота множится внутри, истончает и без того хрупкое тело, словно выжигает, выжирает всё до капли, и Юнги делается лёгким, как бессмысленный блестящий воздушный шарик. Красивая цветная обёртка, а внутри ничего. Юнги делается лёгким, он больше не держит себя, ему кажется, что его ноги медленно-медленно отрываются от пола, когда фиолетово-жёлтая картинка окна искажается острыми лучиками и мутнеет. Юнги кажется, что он чувствует, как его ледяные ступни постепенно отрываются от пола, и тогда он перестаёт себя держать, и поднимается к потолку. Там холодно, и через окно видно больше машин и меньше неба, но это не так уж важно. Пустота множится внутри, разъедает ржавчиной, и, может, скоро всё закончится. Раз и навсегда. Юнги боится высоты, под потолком ему очень не по себе, и в голове всё гремит и гремит, как дешёвые новогодние салюты. Потом осторожно открывается дверь, и, с клочком коридорного света, в комнату входит Ким Намджун. - Юнги. – Просто говорит Намджун тихим своим, мягким голосом, и смотрит, но не в упор, а словно по касательной трогает взглядом, осторожно, почти невесомо. Почти не больно. – Юнги. Намджун умеет так звать, что у Юнги внутри моль взметается стайками, мелкая пропылённая моль. От неё щекотно внизу живота, и хочется закашляться, только Юнги, обыкновенно, держится. Намджун умеет так произносить только имя, что весь маленький убогий мирок внутри Юнги переворачивается, и что-то происходит в нём, что-то такое, от чего слёзы. - У меня ничего нет, - шепелявит Юнги, тихо и как-то отчаянно, из своего верхнего далека, - у меня нет ничего внутри, одна пустота. - Но это же враньё, - мягкий голос Намджуна, кажется, улыбается, хоть Юнги и не смотрит, но он слышит. – Это не правда. - Ничего нет. Одна пустота. - Это же не так, Юнги. - Ничего, - упрямствует Юнги, и пустота в нём плещется ледовитым океаном, обжигает, выплескивается на щёки. – Во мне ничего нет. Совсем. Ни смысла, ни веры, ни музыки. - Нет, - Намджун всего на миг поднимает голову к потолку, - просто ты ошибаешься, Юнги. Так бывает, люди иногда ошибаются в себе самих. Иди сюда? Юнги жмурится, он хочет спрятаться, укрыться, притаиться, но из-за этой чёртовой пустоты он весь как на ладони, и от этого пустота внутри становится колючей и злой. - Иди ко мне, Юнги, - зовёт Намджун. - Не хочу заразить тебя этой дрянью, - Юнги кусает губу, но не двигается с места. - Просто иди ко мне. Пожалуйста. Пожалуйста, Юнги. Намджун зовёт терпеливо-терпеливо. Без капельки, без тени раздражения, без устали зовёт, хриплым, тёплым голосом, и осторожно, бережно даже выговаривает «Юнги» мягкими тёплыми губами. Раз зовёт, второй, десятый, потом сотый. Юнги кажется, что он – мёртвая рыба, выброшенная на берег. Мёртвая, или умирающая. У него отваливаются чешуинки и склеиваются жабры, и нечем дышать, и глаз, смотрящий в небо, теряет зоркость. Юнги-рыба хотел бы подышать ещё немного, заполнить лёгкие водой, заполнить всего себя, стать немножечко тяжелее, немножечко осмысленней. - Юнги? Намджун протягивает руку, раскрывает ладонь с длинными, чуткими пальцами, и улыбается чуточку ярче, очень просительно, умоляюще, как щен. Тянет руку, и ждёт, хотя любой на его месте уже давно ушёл бы восвояси. Поэтому Юнги, уставший, измотанный, почти обессилевший, неуверенно касается пальцами пальцев своего ночного гостя, а потом весь как-то оказывается в его руках, в его объятьях, тёплых, даже жарких. - Почему ты так много терпишь меня? - Потому что всякого человека, когда он в аду, кто-то обязательно должен спасти, - говорит Намджун таким голосом, словно речь идёт о прописной истине. - Ты спасаешь меня? – тихо уточняет Юнги, но взрывы стихают, и холодное море теплеет, а тело становится тяжёлым. - Спасаю. - М, - Юнги осторожно кивает, тяжело приваливаясь к Намджуну всем телом, - значит, я в аду. - Больше нет. - Больше – некуда. Не бывает больше. Бывает, ещё как, Намджун знает это, но молчит. Молчит, трогает спутанные лохматые волосы, баюкает, даёт уснуть. Потом целует в висок и не отпускает с рук до самого утра. Потому что он теперь в ответе за это странное, грустное и хрупкое существо. Потому что его, кажется, ещё можно отогреть. OWARI