Мне семнадцать и я сумасшедший

Henry Lau | Amber (F (x)) Henry — Monster Генри кажется, будто он смеется, просто глядя, как улыбается Эмбер навстречу палящему солнцу, вскидывая руки к небу. Она хохочет, а её мягкие белые волосы чуть выше шеи развеваются на ветру, и они прямо сейчас мчат к бескрайнему пенящемуся морю, несмотря на занятой будний день, на жару и на прогноз погоды, который обещал прохладу и дождь вечером. Если Эмбер сказала, Генри делает, и неважно, что у него на это совсем нет времени или сил. Я закрываю глаза, но всё ещё могу видеть твою улыбку. Их часто можно встретить вместе. В аэропорту или в кафе, на вечеринке лучших друзей или просто перешёптывающимся во время планёрки, в магазине, выбирающих колу с виски или ромом, в лифте или просто идущих на улице, даже если им не совсем по пути. Они вместе везде. Попугаи-неразлучники. Очень друг на друга похожи, как внешне, так и по привычкам. Оба, например, не переносят нудных людей и не едят острую пищу, хотя Эмбер раньше её любила. Любят выпить вместе после работы и сходить на триллер в выходные, а потом долго обсуждать это в соцсетях. «Встречаетесь?» — спросит каждый первый, кто с ними знаком и хоть раз наблюдал их химию, находясь рядом. Они смеются и никогда не отвечают напрямую. «А что, похоже?» или «Ой, чего мы только не делали вместе!». Последнее, кстати, недалеко от истины. Действительно, чем они только вместе не занимались. Я понял всё слишком поздно, Тогда, когда тебе уже стало больно. Они никогда не отвечают напрямую, потому что никто из них не знает, в каком статусе они находятся вместе. Они начинали как соседи, но потом Генри улетел в Корею на три года раньше, а Эмбер осталась учиться в колледже солнечной Калифорнии. Когда она, наконец, прилетела в Корею, чтобы провести вместе с приятелем-соседом свои летние каникулы перед возвращением в Китай, Генри по пьяни на второй день признался, что влюбился в неё с первого взгляда. Хотя это была не совсем правда — Генри постепенно осознавал это, уже будучи в Сеуле за тысячи километров от девушки, которая была явно не в его вкусе, но почему-то не выходила из головы совершенно. Эмбер не могла ответить ему взаимностью и всё-таки улетела в Китай, но через три месяца вернулась и первым его поцеловала. Так начался самый запутанный роман в их жизнях. Темпераментный Генри постоянно ревновал, первый срывался и ругался, потому что Эмбер — та девушка, вокруг которой постоянно много парней, ведь она профессиональная баскетболистка, к тому же в Калифорнии занималась тхэквондо в мальчуковой группе. Для неё это нормально — быть в мужской компании, среди её друзей почти нет подруг. На почве ревности Генри они в первый раз расстались. И, конечно, разлуки первым не выдержал Генри. Какое-то время Эм упёрто доказывала, что быть лучшими друзьями им будет гораздо комфортнее, но Генри стоял на том, что им нужно снова попробовать встречаться. Вторая попытка отношений началась с полупьяного секса на вечеринке университетского друга Генри. И даже если с тех пор парень усвоил урок и больше не ревновал Эм к каждому двухметровому столбу, это не помогло продлить идиллию в их отношениях. Ведь Генри — человек искусства, а каждому такому деятелю прекрасного нужен тот, кто будет его вдохновлять. Его муза. И он ошибочно думал, что Эм сойдёт на эту роль. Она сама первая сошла с дистанции. Они пообещали быть друг другу лучшими друзьями. Лучшими из лучших — ближе только муж и жена. В целом было почти так. Но чем больше они проводили времени вместе как друзья, тем больше Генри понимал, что ни хрена он не дружить с ней хочет, а Эмбер начинали доставать вопросы о том, не собираются ли они встречаться или пожениться. На целый месяц Эмбер вернулась к маме в Китай. Мне ненавистно то, что я оставил тебе эти шрамы. — Хочу всё осмыслить. Прости меня, Генри. — Ладно. Только пообещай мне кое-что? — Что? — Давай, когда ты вернешься, съездим к моим родителям в Санта-Монику. — Хорошо, — улыбнулась она, обнимая его на прощание в аэропорту. — Я давно не видела твоих родителей. Звучит здорово. Ему как раз оставалось около двух месяцев до начала отпуска на работе. Близилось лето. В Санта-Монике летом красиво. Шумно, очень много туристов, которые едут в Лос-Анжелес погулять и пошоппиться, и именно там Генри вырос, жил до своих восемнадцати. Он ещё хорошо помнил, как увидел Эмбер, снимающую комнату в двухэтажном коттедже напротив с рюкзаком и учебниками, валившимися у неё из рук. Она выглядела загорелой и с веснушками, проявляющимися на солнце, даже немного походила на деревенскую простушку в коротких спортивных шортах и хлопковой рубашке, под которой виднелась короткая майка. Генри к этому привык, и ему не казалось чем-то необычным встретить кого-то в подобной одежде, но азиатки, которых он встречал, в Лос-Анжелесе одевались совсем не так. Не было рваных джинс, колготок в сеточку, длинных кардиганов даже в летнее время, высоких туфлей на платформе. Было странным видеть и то, что Эмбер не пытается сделать свои глаза больше при помощи макияжа. Всё, что он увидел — как она наносит солнцезащитный спрей и как в магазине за углом просит у продавца какую-нибудь мазь от комаров. Но они за всё время вместе, неважно, кем приходились друг другу, успели много раз сделать себе и друг другу больно. Как известно, душевные раны заживают дольше. Иногда, но скорее чаще Генри винил в том, что у них всё сложно или вообще никак, только себя. — Я монстр, — шептал он, долго глядя в стену, где висели часы. Он отсчитывал минуты до возвращения её в Сеул. Ему очень хотелось поскорее вернуться домой. Казалось, что если он вернётся, то сможет всё начать сначала, всё переиграть. Хотя в глубине души понимал, что это невозможно. Время не позволяет пойти стрелкам в обратную сторону. Но я не хочу быть монстром. (Или хочу быть монстром только твоим). И вот они ехали, стоял жаркий июль, и Эмбер снова улыбалась, возвращаясь мысленно в детство и юность. Она отсутствовала больше месяца, но вернулась такой вдохновлённой, что Генри даже ничего не хотел говорить, чтобы не спугнуть такую Эмбер. В Санта-Монике жило всё многочисленное семейство Лау во главе с дедушкой и бабушкой. Мама Генри наготовила всяких любимых блюд своего сына, не забыла и про любимое лакомство Эм, когда та ещё захаживала к ним в гости после колледжа, сестра Генри долго не отлипала от брата. В их доме стоял шум, бегали собаки, кричали дети — племянники, играла музыка, и всеобщее веселье и уют ненадолго отвлекали от размышлений, в которые Генри был поглощён последние два месяца. Генри не хотел быть монстром. Он хотел, чтобы однажды девушка, которая с тех пор, как он увидел её напротив своего дома, не выходила у него из головы, однажды всё-таки подошла к нему, обняла и сказала, что он не зверь. Он не чудовище. Он достоин любви, даже если до этого причинял только боль и всё портил. — Так вы встречаетесь? — задала самый волнующий вопрос мама Генри, когда они уже всем семейством пили чай после вкусного ужина. — Генри всегда всё умалчивает. Скажи мне, девочка моя, — посмотрела она на Эм, которая неловко улыбнулась. — Нет. Нет, мы… мы просто дружим. — Она — да, — Генри поднял взгляд и встретился глазами с Эм, — я — нет.* Я просто хочу, чтобы ты была в моей жизни. Эм открыла рот, чтобы что-то возразить, но только вперилась удивлёнными глазами на него. Но Генри уже было всё равно. Он ничего не собирался делать со своими чувствами, он боролся с ними много лет, и теперь больше не хотел ничего скрывать или терпеть. И только пожав плечами, добавил: — И делай с этим теперь что хочешь. Сама. Я никуда не могу уйти без тебя Поцелуй меня, и я прибегу к тебе.