Любимая карта

На плечо горячим потоком стекает кровь и щиплющая кожу желчь. У уха слышен булькающий хрип. Но она не сдаётся. Не имеет права сдаться. Крепче перехватывает его поперёк талии, удерживает за запястье. Даже сквозь перчатку чувствует, как бешено бьётся пульс. — Хэй… Хэй, душа-два-гроша, не… немног… немного осталось, — слабо шепчет маг. Немного. Спуститься по каменистым ступеням, пройти через подземный город беженцев, прямиком к той Айре. Она дала им слово и сдержит его. Им так хочется в это верить. Малаклипс долго скрывал от неё эту правду. Лишь теперь это было ясно, как день. За ухмылками и глупыми шутками он скрывал злость и разочарование. Он выставлял себя трусом и отказывался от боя, проявляя благоразумие, ибо больной и раненный он объективно проиграл бы. Терзая лютню уставшими пальцами до глубокой ночи, он просто страдал бессонницей. Болтая без умолку, он хотел лишь отвлечься от раздирающей боли. Ему было проще, если бы на него смотрели, как на шута. Он не желал быть прокажённым в глазах единственного друга. Она почти не чувствует запаха сырости и мха — всё перекрывает кислое зловоние чернеющей крови и желчи. Бедолага изо всех сил старается не терять сознания. Он упирается ступнями в каменистый пол, чтобы хоть как-то облегчить ношу компаньонки. Но, в сущности, ей приходится тащить его на своём хребте. Но она готова и не к такому. Ради него она уже прошла огонь и воду. Что ей какая-то тяжесть и ноющая боль в мышцах? Когда она узнала правду, она пообещала себе, что вытащит мага из этой передряги. Каким бы Малаклипс порой ни был — невыносимым, заносчивым, гордым, но он друг. Он был первым, кого она повстречала на тракте. Его смеющиеся голубые глаза всегда вселяли надежду, даже когда вокруг была лишь пустота заснеженных долин. Она не умела злиться на Малаклипса. Даже за это отвратительное прозвище, которое он ей когда-то дал. Душа за два гроша. Он друг. Он даже немного больше. Подземный город беженцев-магов — им здесь никто не смеет преградить путь. Расступаются, давая свободную дорогу. Но и помочь не хотят. Знают, что скрывают одежды мага. «Ублюдки» — злилась она: «А ведь мы… Тех детей… Ради них… А вы не можете… Не готовы даже…» — хочется взвыть выпью, броситься на кого-нибудь из них, молчаливых, пустоглазых. Но на плечах тяжёлая ноша. — Хэй, душа-в-два-гроша… — дурацкое прозвище он произносит почти на одном дыхании, оно даётся ему легко, почти изящно. — Когда всё кон… Кончится… Выпьем… Я угощу. Правда… Честно, угощу… Не веришь?! Возмущение её недоверию было слабым, скорее притворным. Конечно не угостит — заноет, что денег нет. Она ведь не первый день с Малаклипсом знакома. Но пусть так. Пусть. Она готова заплатить всё золото мира, чтобы пить с другом в таверне после этого. Айра встретила их. Напуганная, дрожащерукая. — Я всё сделал, Айра… Теперь дай мне… Лекарство. Дай. Как обещала… — у мага лицо бело, как мрамор. Он тянет к ней руки, как к спасению. А Айра смотрит и слёзы стоят в глазах. — Прости, Мал, прости… — шепчет она, складывая руки ему на плечи, оглаживая шею и щёки. — Прости, я соврала… — Ты… Что?! — в глазах ужас и отчаянье. Неужели вот так? Неужели вся борьба была зря? Она стоит рядом — жесты Айры вызывают колючую смесь ярости, злобы и ревности. Она не смеет так ласково оглаживать его щёки, она только что предала его. — Единственное лекарство, Мал — это ампутация, — виновато продолжает Айра. — Нужно… Нужно избавить тебя от повреждения. Малаклипс не колеблется, не медлит и минуты — скидывает с себя кожаную курточку, перчатки, рубашку. Правая рука покрыта зелёными коростами, что больше похожи на вросшую в его тело каменистую крошку. Там, где скверна соприкасается с телом, кожа была покрыта страшными воспалениями и кровавыми язвами. И заражение распространялось. Стремительно. От предплечья и выше. Выше. Она почувствовала холод стали в ладонях — Айре всучила ей в руки длинный кинжал. — Займись. Мне надо приготовить кровоостанавливающую повязку, иначе он погибнет от потери крови, — бормочет Айре, отворачиваясь. Она просто не хочет видеть самого страшного. Оставляет это на неё. На душу, что стоит лишь два гроша. Она с ужасом смотрит на стремительно распространяющуюся заразу. Зелёная скверна тянется по локтю, выше, к плечу, к шее. Когда она окажется там — будет поздно. Поэтому надо действовать. Но руки дрожат. «Мал так боится боли» Она прижимает лезвие к коже у основания плеча и, жмурясь, давит. Лезвие погружается в плоть, маг кричит, хрипит. Из глаз текут слёзы. Ему больно, его разрывает болью. Никто не озаботился как бы то ни было уменьшить его страдания. Времени у них нет, чтобы уменьшить его страдания. — Потерпи, Мал, дорогой, потерпи… — шепчет она. Нож завяз в кости. Лопается надкостница, разрываются нити нервов, разрушаются сети капилляр. Жизнь алыми потоками покидает его тело. Кость скрипит, не поддаётся. Малаклипс воет от боли, пытается сжать руку в кулак, отчего кровь из разреза пульсирует сильнее. Багрово-чёрным. Она не выдерживает — к горлу подступает ком. Она отворачивается в сторону и чувствует, как жжёт в горле. Её рвёт. Болезненно, так как рвать-то и не чем. Она давно не ела, а почти всю питьевую воду отдавала Малаклипсу. Вой становится громче, а потом — резко затихает. Она разворачивается и видит его — распластанного на столе, с ножом в плече, и зелёная отрава от шеи тянется к груди, к лицу, распространяется по телу. Как письмо, горящее в огне — он сгорает в треклятой скверне. Самое мудрое, что она может сделать — убить его. Схватится за нож, размахнуться и ударить в сердце. Ведь это так просто. Но она стоит, в ужасе глядя на друга. Зелёная корка покрывает всю кожу, он уже и не похож на человека. Обречённый на болезненное безумие. Она хватается за свой меч. Поздно. Малаклипс тяжко поднимается со стола. С трудом сгибает покрытые огромными слоями коросты конечности. Сквозь эту коросту видны лишь глаза. Пронзительно-голубые, полные бессильного отчаянья. — Хэй… Душа… — окостенелые губы с трудом двигаются, складываясь в речь. — Хэй… Душа… Моя… Душа… Он отчаянно тянет к ней больную руку. Медленно опускает веки, а затем Малаклипс открывает глаза… Нет. Это не Малаклипс. Это не он. По мертвецкому холоду голубых глаз было ясно — это больше не он. Это отупевшее от боли существо. И оно страдает. И нужно быть милосердным. А милосердие к таким выражается лишь в остроте клинка.

***

Она вдохнула так, будто только что вынырнула из реки. Сидящий напротив лишь сощурил холодные глаза с пожелтевшими от старости и болезни склерами, в которых читались лишь усталость и насмешка. Игрок дышала, но всё не могла надышаться, дрожащими пальцами вцепилась в край деревянного стола. Она схватилась за свои карты, ища ту самую. Со стола на пол полетели кости, она даже чуть не сбила ненавистный маятник. Но никак не могла найти ту самую карту. — Это ищешь? — перед ней легла помятая картонка. С неё ей застенчиво улыбался бородатый волшебник, сжимая в руках лютню. Он на этой карте бесцветен, но ей казалось, что она видит небесную лазурь глаз и слышит добродушный смех. Карта ловкача и трикстера. Конечно же, всё это была лишь иллюзия — сон, навеянный коварным дилером. Сейчас он, древний, как мир, усмехнётся, сообщит ей о глупости, заставит идти сначала. И она пойдёт, и уж тогда-то обязательно спасёт смешливого волшебника. Она потянулась, чтобы забрать карту себе. И та обратилась в пепел под её пальцами. — Кажется, твои умения подвели тебя в самый неподходящий момент, — рассмеялся дилер, подцепляя серыми пальцами аметист на запястье. — Что же, увы, Малаклипс не сумел победить скверну. Даже с помощью верной подруги. Ты не смогла его спасти. Он сделал жест рукой и несколько карт повисло в воздухе. На тарелочку со звоном упал медный жетон. Повисла тишина. Нужно было делать следующий ход, возвращаться туда, спасать это треклятый мир, играть с этим странным человеком в эту не менее странную игру. Таковы правила. Но из неё вмиг будто вытянуло все силы. Всю волю к жизни. Игрок молчала, сложив обессиленные ладони на столе. — Хм?.. Ты расстроена? Понимаю… — хмыкнул дилер. — Кажется, это была твоя любимая карта.