Дело Петрова

***

Лаборатория тесна. Кто-то вопреки запретам — на столе, молодёжь на корточках и табуретах. — Вот же ж...правила! — Валя, не мухлюй… Притворно возмутилась, но отбилась дамой с тремя плюсами, ехидно салютуя новым кофе. Муж звонил. Не ответила. «Точно у любовницы, изображает что-то… — злость, вырывающаяся едкими замечаниями, пугала других, — привыкла...», вопреки расхожим мнениям, сама не без греха. Не ангелы — не дети, чай, не святые. Её любовник, бывший любовник: человек-тайна, загадка — «Скорее всего, под неироничным грифом совершенно секретно» — назначал встречи всегда в одном и том же районе. Дубровка. Боялась, что это из-за работы в ФЭС. Вынюхивал что-то? Васильев потом так и сказал, усмехаясь и сидя на подоконнике в одной лишь простыне. Дышал дымом, пока она позволяла себе «единственную-сигаретку-в-год» и улыбался. «Податливый, — думалось теперь с нежностью, вспоминая любимую задницу, — Майский такой же или сбежит? Не хотелось бы...», а плотоядно рассматривать: да! И облизываться… Иван сглотнул, оборачиваясь. Завис. Прошёлся взглядом по вмиг ставшем незнакомом знакомому лицу. Телу. Языку тела. Во рту пересохло. Бездумная пустота. Космос. Спейс. Хорошо, что не спайс. Он встряхнулся: «А как же Сана? Э-э-э...», пальцы против воли потянулись к… — Иван? Амелина молчаливо-заинтересованным поворотом головы ответила на реплику Круглова, засмеялась, натягивая пониже ставшую совсем короткой юбочку. «А Петрович вежлив, — хихикнула, больше про себя, — эх, Ваня-Ваня...», остаток партии в блицах. — Седина в бороду, бес в ребро? — Вот поэтому у меня нет бороды… — Везде? — МАЙСКИЙ! Шутливо-назидательный окрик женщин заставил его встряхнуться и фыркнуть: «Хоть наконец ответку придумал, а то они вечно на вопрос где ко мне отсылают. Ха! Хотя, — махнул рукой, вытирая слёзы из глаз, — ну, будут теперь отсылать ко мне же; только в другое место...во, я дебил!!! А-ха-ха-ха!!!». Коробка продолжала мозолить ему глаза. Воспользовавшись моментом, стащил со стола и переставил вниз. Профессиональная паранойя шептала, что та намного легче. Не полезет же он проверять! «Решать надо что-то с чувствами, — про себя отрезал, но выдержал, — от одиночества, кнешн, тошнит, но... Часы! Они ж рядом лежали...нигде их не видно!» Маячков: три. Далеко — позвонили уже триста раз, случись чё. — Что-то потерял? Свои ждали ответа. Свои хотели помочь. Участвовали. Давать повод для подозрений: дно, едва достигши этого дна...новое. Очутишься пока в паутине, в вакууме. «Тех самых символов меньше двухсот...». Пауза. — Да, так...сувенир, — соврал, кляня глупость и безалаберность, пришедшие и прокрадывающиеся на этой службе. Думал-думал-думал, забил, успокоился. Нарисовал схему на игрушке-стиралке. Запомнил. Ткнул на кнопку телефона — старенькой раскладушки с потёртыми серебристыми боками. Весьма комично смотрелась. Но работала. Пока. Старенькое Java-приложение, сначала «честно спиженное» им из анналов некогда родного подразделения, не вылетало. Пойдёт. Настроение выравнивалось. Ошибки заставляли думать быстрее. «Не ответит, — альтернативы никакой, но если ничего не пропало: ложная тревога. — Домой пойду. Посплю...», голова ясная...каблуки. Обернулся. Заметил Рогозину и сказал, надеясь, что в суматохе, им же созданной, никто не заметит его метаний: — Ребята, быстро всё убрали… Часы под столом. Без ободка. Его символы смешаны. Адреналин. И мозг, привыкший к такому, хищно радовался. Та часть души, которая ждала всегда провалов, словно королева уныний и боли, накрыла поляну и правила балом. «Это конец, — удручённо подумал, наматывая кусок тряпки на кольцо...и разматывая, — скитала...», практически любовно гладил и пукнул от усердий. Громко. — Хватит вам тут дурью страдать, новое дело есть, — Рогозина не в духе. Обведя всех взглядом, вышла, но на Майского посмотрела с лёгкой смешинкой. Он потупился и, под пофыркивание коллег, ушёл вслед за ней. «Скрылся, значит. Да ёб твою! Суматоху создал». Антонова, озадаченная напряжением, возникшим на пустом месте, припрятала кружку, пожелала хорошей смены, тут же вышла. Тихонов с Амелиной стали проверять все связи Петрова, традиционно переругиваясь, когда решали, кому больше работы. А на «цу-е-фа» — сломали стол в щепу.

***

Кабинет Рогозиной. Свет падает неровно. Стулья около стола стоят вразброс: уборщица не приходила. И не стали дёргать. Рабочий день начался раньше обычного. Усмехалась. «Сама ругаю, что засиживаются, — нервное постукивание, — а тут...и удобно!», красилась, напевая то секретные материалы, то отрывки из песен группы ОддисС, то вообще матерные частушки (без слов, естественно) или полухулиганистые дворовые вою (их так в шутку и называли: на манер французских певиц, обязательно с ударением на последную букву, «последная» — это уэе культовость, признак принадлежности к кругу посвящённых), услышанные как-то из подвального бара с говорящей вывеской «АРУ: Автоматическая Регулировка Усиления». «Кто ж так назвал, — смешок: рука дрогнула, стрелке конец, — блин!», предстояло ещё разобрать старые дела после полного переучёта — проверки предыдущего годового. «Наверхуй...пф-ф-ф… — вторая стрелка “померла” (хоть оговорка и про себя). — Наверху неймётся!», вытерла слёзы из глаз, стёрла всё и продолжила хихикать, включая, наконец, проектор. — А мне что делать? Круглов стоял чуть поодаль. Читал корешки папок. Рука его привычно лежала на спинке её кресла, выбивая ритм. Обшивка дребезжала. — А? Рогозина вздрогнула, теперь уже испортив весь макияж. Мелодии слились, причудливо выпячивая все асинхроны. Поскрипывал стеллаж в такт, в конце заскрипев, будто что намытым окном, посудой. Становилось ярче. Громче. Диалоги не их — смятием, скручиванием и полуулавливанием вне контекста фраз. Неявно. Неинтересно. «» — Ты пойдешь осмотришь место происшествия.