Перешагнуть предел

Невервинтер тих и угрюм, как гулко бормочущие про себя темные тучи на далеком горизонте. Невервинтер тих и пуст, как вскрытая некромантом могила. Всему есть свой предел, думает Аин; она рассеянно крутит в пальцах тонкую изящную флейту, опустив глаза вниз, пока никто не видит. У нее нет никакого оружия — все осталось в храме Тира, лежать бесполезным металлом и покрываться пленкой ржавчины, которая вскоре съест сталь, как чума — этот город. Аин не знает, зачем она так поступила: просто казалось символичным и правильным сбросить с себя всю тяжесть и остаться просто бардом — менестрелем, который может заставить других смеяться и плакать лишь мелодией и словом. Но в Невервинтере осталась только пустота, и ее песни никому уже не нужны. Лекарство отравлено — так сказала леди Арибет, спокойная и бледная, как оживший труп. Лекарство отравлено, а новую партию ингредиентов прислать скоро нам не успеют, так что остается только молиться и отдать себя в руки милосердных богов. Молитесь, и да снизойдет на вас благодать, да защитит вас Хельм, да дарует мужество Тир, да утешит Ильматер. Люди не молятся. Грубо вырезанные каменные и изящные деревянные статуэтки, чудом спасенные из умирающих районов города беженцами, стоят позабытые в своих потайных уголках, окруженные красивыми камешками и черствыми хлебными корками, которые медленно растаскивают вездесущие крысы — все бесполезные сокровища брошены на алтарь. В Невервинтере поселилось отчаяние, и если раньше отчаянные крики в Сердце Города не смолкали ни на секунду: отчаявшиеся беженцы выли и вопили своим богам, проклиная и умоляя — то теперь молиться уже незачем. *** Всему есть свой предел — вот он, перейден, перепрыгнут; его линия, словно выведенная магическим мелом, осталась далеко позади. Люди сидят на улицах, жмутся к стенам домов, как бесплотные тени и равнодушно ждут своего конца. Хельмиты все так же бледно улыбаются, предлагают благословения, но всем уже все равно. Всем уже все равно, однако Аин идет по городу, сжимая в тонких пальцах флейту и пряча собственный страх под яркой одеждой, которая в скорбном Невервинтере похожа на безмолвный, отчаянный крик. Ей кажется, что и не было тех лет, что она прожила в этом городе, тех лет, которые прошли с той поры, как вырастившие ее последователи Ллииры сердечно попрощались с ней и пожелали удачи в новой дороге. Тогда ей казалось — выглядит неоперившимся птенцом, смешной эльфийкой с короткими волосами, больше похожей на ребенка, чем на мудрую деву лесов. Тогда пальцы дрожали, а голос грозил сорваться от волнения на вступительном экзамене в Академию. *** Нежити в Гнезде Нищих больше нет — другие искатели приключений перебили всех неупокоенных мертвецов и сожгли тела, чтобы больше ни один некромант не сумел поднять — но Аин кажется, что ровным счетом ничего не изменилось. Низкие дома нависают над узкими улочками, серые на сером, и в потухших, словно припорошенных золой глазах людей она здесь чужачка, странный бард в порванном зеленом плаще и желто-синем потрепанном жилете; просто маленькая эльфийка, которой в спину бьет дыхание нездешней, бездонной пустоты. Обернись — и встретишься взглядом с бездной, которая поглотит тебя без остатка. Ее легкие шаги глухо отдаются эхом в переплетении улиц. В воздухе висит смрад сожженных тел и гнили, но Аин этого не замечает. Весь город уже застлан этим смогом — даже Черное Озеро, которое изо всех сил пытается закрыться от остального мира и притвориться, что все хорошо, что чумы на самом деле нет и никогда не было. Но Аин знает, как рыдают те, кто потерял родных и близких и знает, как часто остальные аристократы боятся даже спросить, даже упомянуть… Жалобная песнь флейты в Гнезде Нищих звучит погребальным плачем. Она отнимает ее от губ, вскидывает голову, пытаясь улыбнуться — всем потерянным и угасшим, отчаявшимся и озлобленным, всем, кто слышит ее. Блеклые тени, которые когда-то были людьми, умеющими смеяться и радоваться, следят за ней слюдяными глазами, похожими на застывший туман. Аин замирает на месте. Гнездо Нищих что-то едва слышно шепчет про себя, бормочет слабым теплым ветром — лето ведь, вспоминает Аин невпопад — и осторожно отталкивает ее: прочь, уходи к Сердцу Города, оставь нас умирать без боли и скорби, зачем ты пришла. Аин делает быстрый, незаметный шаг назад, чувствуя, как что-то внутри медленно обрывается и рушится, превращаясь в неровные куски стекла. *** Город заранее мертв. Аин хочет плакать, но вместо этого — она играет и поет, пытаясь не смотреть на умирающих: ей не хочется видеть пустые равнодушные взгляды. Ее выстраданная, вырванная с осколками сердца музыка скользит мимо них, никак не затрагивая душу, и это мучает Аин больше всего прочего. Это терзает ее больше, чем частое головокружение, чем странный озноб; Аин дышит на замерзающие ладони и протягивает их к погребальным кострам, чтобы согреться. Она ест редко и что попало, но упрямо каждый день играет на улицах «Ветер у очага», надеясь, что хоть кто-то подхватит мелодию и споет вместе с ней — споет о надежде и вере, которая сильнее всего на свете. Аин боится, что пустота, поглотившая Невервинтер, нагонит и ее, потому — танцует во славу Ллииры, богини, которая указывала ей дорогу с самого рождения, богини, которая никогда не оставит ее. Аин верит в это со всей страстью, на какую способна, и пусть у нее нет больше ни старого амулета, ни медного кольца — есть песни и музыка, которые тоже можно отдать. Прошу, храни меня — все, о чем она смеет просить. Отчаянные полудетские молитвы не дают ей сойти с ума от вида далекого серого неба; угрюмый Невервинтер кажется отражением холодных туч. Прошу, не оставляй меня — молит Аин, когда первая язва расцветает на ее теле отравленным цветком. Это больно; она падает на камни мостовой, сжавшись в дрожащий комок и глотая горькие слезы. Она хочет встать и идти, но сил хватает только на то, чтобы сесть на колени и поднять голову. Аин упрямо выпрямляет спину, глядя в глаза людям, в глаза бездонной пустоте. Она не сдастся. Она не смогла стать героиней — но осталась бардом. Она должна пробудить хоть кого-то здесь, заставить, наконец, очнуться и бороться. Аин медленно подносит флейту к губам дрожащими руками, пытается вновь сыграть. Но дерево с сухим треском ломается в ее пальцах.