Красный

      …красный.       Красный огонь заката лижет горизонт. Густо-красное вино в бокалах и бутылке бордового стекла.       — Сегодня после обыска, возвращаясь в участок, отчего-то подумал: знаю ли я, что такое преступление? Знает ли кто-либо вообще?       Гуро запускает крепкие пальцы в гроздья винограда. Гоголь чувствует в этом движении какую-то усталую, неоправданную жадность. Она заразительна: что-то ненасытное, откликаясь, рвет тело изнутри. Но робость оказывается сильнее. Гоголь опускает голову — пряди падают на глаза, скрадывая зрение. Не смотреть. Не смотреть, пока Гуро не спросит: не пора ли ему остричь волосы, эту попытку занавеситься от всего вокруг?       Но Гуро не спрашивает. В нем нет даже сдержанного интереса. Он сидит, отстраненный и пронзительно чуждый, не замечая Гоголя, как не замечают того, к чему привык. Словно он, этот безгласный мальчишка — не более чем кейс, или наручные часы, или очки с диковинными синими стеклами. Или, хуже того, — часть комнаты. Комнаты, в которой царствует красный свет, безмолвие и Гуро в красном пиджаке — красный Гуро.       — Вот вы, к примеру. Вы знаете?       — Красный, — шепчет Гоголь невнятно.       — Что-что вы говорите?       Гоголь ведет головой: ничего. Он никогда не повторяет, если переспрашивают. Даже если переспрашивает Гуро. При повторении увеличивается вероятность ошибки, а ошибаться ему чертовски стыдно.       Он все-таки поднимает взгляд.       Медленно, скользя по поверхности, едва не срываясь в винную бездну. Меж теней на столе, похожих на кровоподтеки. Когда Гуро заговаривает, взгляд Гоголя — на полпути к цели: вверх по лацканам пиджака, цепляясь осторожно и незаметно. Приличий никто не отменял. Всегдашней недосказанности между ними — тоже.       Это кажется странным: никому Гоголь не открывался так широко, так надежно, как Гуро. Тем заметнее пролегшая между ними граница. Подступишься — загорится алым, всполыхнет, как адская расселина.       Окровавленные лезвия лучей заходят за горизонт. В наступающих сумерках щеки Гоголя выцветают, будто листы низкокачественной бумаги. На такой составляют черновики полицейских протоколов. На такой Гоголь пишет свои стихи. Такая быстрее сгорает — а это самый верный способ избавиться от мыслей, к которым испытываешь лишь отвращение и стыд.       — Так я вам отвечу, Николай Васильевич: нет, не знаете. Вы не знаете, и никто не знает. Даже смешно, ей-богу.       Пожалуй, что и смешно, думает Гоголь. И совсем не удивляется, как легко Гуро читает его сомнения. Как если бы мог, растворив грудную клетку, изучить ее содержимое.       — Этакое озарение, как у пророка Магомета. — Гуро улыбается, и Гоголю в наваждении еще долго чудятся кровоточащие десны. — Столько трудиться, раскапывать, раздумывать, в силу необходимости ли, природного ли любопытства. В этом мы с вами схожи: видим то, чего другие не видят. Знать, куда идешь. Предчувствовать, к чему придешь. И, когда замаячит на горизонте, не заметить обрыва. Осознать: все, что написано в учебниках права, — вздор. Слова, нацарапанные на заборе.       — Не кажется ли вам, что это… преувеличение? — робко осведомляется Гоголь. Но Гуро не обижается:       — С чего бы мне? Преувеличивают писатели, а пишете здесь вы.       Красная улыбка с болезненной синевой так похожа на Гуро. Такая же невнятно-яркая, замкнутая прямыми, будто пятна в тесте Роршаха, изгибы тела на вскрытии. Везде: на багровых стенах, за жалюзи, закупоренная в бутылке — кровь.       — Нет, — Гоголь закрывает глаза, пытаясь выровнять дыхание, — я совсем не пишу. Много чести.       — Пишете, не отпирайтесь. Я знаю. Иначе давно бы начал путать вас с собственным портфелем.       О, Гоголь готов стать его портфелем — наглухо затворенным, полным опасных тайн. И пусть о том, что в нем заперто, знает лишь обладатель.       — Нет, Яков Петрович, — чуть настойчивее повторяет он. — Давайте лучше о деле.       — Если угодно…       В висках стучит, как во время погони. Он только сейчас до конца понимает: они сидят в квартире Гуро, и никакой крови нет, и обои на стенах вовсе не багровые, а изумрудные. Даже вино — розоватое, словно детское шампанское. Но подспудная тревога не исчезает. Гоголю вдруг вспоминается его детский страх — улитки. Как ребенком убеждал себя: «Перестань трусить!..»       И продолжал дрожать от страха.       — Вы боитесь крови, Николай Васильевич? Знаю, боитесь. Все боятся. И если думаете, что я ничего не боюсь, — ошибаетесь. Есть вещи, страх к которым оправдан… к себе, например.       Не смотреть. Стоит его ненасытному почуять чужое, и оно неудержимо полезет наружу, выплеснется и затопит обоих.       — Хотите о деле? — хрустит Гуро. — О преступлении? Точнее сказать: переступлении, перешагивании. Через закон, например, — с точки зрения юриспруденции. Но закон — та же сказка с изрядной долей правдоподобия. А как быть с человеком?       Конечно, вот оно: человек. Его Гуро помещает в центр мироздания, как Аристотель — землю. Закон по сравнению с ним — требуха, внутренности из морга. Есть в этом что-то оккультное, демоническое… чарующее.       — Если человек не приемлет закона — что перешагивать? Сострадание? Эгоизм?       Лицемерие? — мысленно продолжает за него Гоголь.             Гнев?                   Трусость?                         Ненависть?                               Любовь?       — Стало быть, настоящее преступление — переступить через себя. Поступиться собой.       Гуро произносит эти слова, словно величайшую тайну, — сокровенно, с шипением жреца. Так и нужно. Так оно открылось Гоголю. Гуро смотрит на него в упор — чего-то ждет. Ждет ответа, как учитель, намекнувший ученику на ошибку. Ошибаться страшно — и голова идет кругом, и расслаиваются мысли.       А ответ прост. Всего два варианта: да или нет.       Нет, обрывает себя Гоголь на полумысли. Не может быть. Это Гуро пытается обмануть его. Заштриховать поле зрения красным карандашом. Показать мир сквозь бордовое стеклышко. Гуро смотрит выжидающе — и вызывающе: взгляд поддевает, цепляется, будто острый крючок за рыбьи жабры. Гоголь старается не смотреть на него в ответ. Не смотреть… Не смотреть — не значит не видеть.       Словно на черепе сделали надрез, и из него вытекает густо-сливовое, похожее на застывшую лаву, на желание. Тепло.

Да или нет?

      — Ужасное ощущение — сделать и сожалеть о содеянном. Но не сделать и сожалеть о возможности — намного ужаснее.       — Я не понимаю, при чем… — Гоголь впервые позволяет себе подобную реплику — капризную, нетерпеливую.       — Неправда, — мягко прерывает его Гуро. — Вы всё понимаете. Давно поняли.       Его руки тянутся через стол — почти ползут. Хочется смотреть на Гуро, в его открытое лицо, на губы — и Гоголь смотрит. Некогда спохватываться о приличиях: он выкипает изнутри. Липко, как сахар, как вино, липко и сладко. А Гуро говорит, продолжая вслух эту беспутную цепь сравнений:       — Вы будто ампула с ядом, выветривающимся в пару секунд. Вскрою вас — и конец. Либо моя смерть, либо ваша. А если не вскрою — совершу самое бесчеловечное преступление. Хуже, чем если бы убил вас прямо на этом месте.       — Так убейте, — шепчет Гоголь, пока Гуро поднимается и приближается к нему, — убейте… сейчас!       Он рассыпается карточным домиком — прямо у Гуро в руках. Гоголь чувствует холод, когда рука касается его скул, прижимает голову к своему плечу. Гоголя снедает жадность, на этот раз вполне оправданная. Гоголю тоже хочется, хочется провалиться в мучительно красное. В Гуро. Он такой теплый и острый, будто лезвие ножа, согретое рукой; целовать его так сладко, сладко…       Свет гаснет внезапно, как во второсортных фильмах ужасов. Остаются только желтые круги по ту сторону века. Обсидианом блестит выпитая на семь восьмых бутылка. На черном небе развешивают мишуру созвездий.       Гоголь обвивает руками спинку стула. Холодный воздух колет кожу на спине и запястьях. Он сидит, пустой, холодный, будто та бутылка, ведет ладонью от доверчиво обнаженной шеи к предплечью. На спинке стула напротив — пиджак. Чужой, красный, но залитый глубокими тенями. Такой же, как рамка фотокарточки на столе.       …черный.