Ускользающая красота

                     — Ты правда ничего не слышал об этом? — спрашивает Арми и хитро прищуривается. Поверит или нет? Тимоти испуганно моргает. Это всё солнце — вечное, жаркое — оно достает его бледную кожу даже под тентом, где они спрятались, потягивая прохладный лимонад. — В моем контракте нет пункта о… — мальчишка непривычно смущенно запинается, не зная, как сказать прямо о всей этой бумажной чепухе, которая гласит, что данный актер не снимается обнаженным. Арми машет рукой — забудь. Он прикрывается несвойственной себе легкостью, пошлостью даже, пытаясь разыграть Тимоти рассказом о том, что в первоначальной версии сценария была откровенная обнаженка. Он играет мягкого круглощекого медвежонка, напрочь выжигая из себя образ холодного парня, каким видели его в пору его двадцатилетия фотографы на многочисленных сессиях — немного отстраненный, немного высокомерный ариец с льдистыми голубыми глазами. Им плевать было на то, что Арми на самом-то деле в далеком-далеком своем прошлом настоящий русский; с врожденной мягкостью и излишней романтичностью в генах… И его ямочки на щеках, когда он улыбается тихо и безмятежно, напрямую твердят о его происхождении, сметая фальшивый налет чего-то стального и слишком американизированного в облике. Но не добавляют пошлости, нет. Хотя, что Хаммер знает о далекой России? Только то, что его прадед привозил оттуда круглые буханки черного хлеба, заставляя маленького Арми пробовать и пробовать их вкус. И именно от этого, наверно, в абрисе его лица, в его не такой уж твердой челюсти так много плавных мягких линий. Лиз тщательно следит за его весом, потому что Арми склонен к полноте. У него до странности округлые бедра, идеально прямые ноги и даже имеется выраженная талия, которая совсем не портит его мужскую фигуру, всего лишь подчеркивая контрасты во внешности: когда ему нужно — он очень мягок, когда нет — он сталь. Вот только в проклятой Италии все это многообразие натуры выходит для него боком. Арми теряет себя, настоящего, а все его отчаянно-романтические русские корни взывают из глубины эпох набоковским голосом, который нашептывает ему восхитительно кружевными фразами русского гения неприличные мысли, заставляя видеть в мальчишке, сидящем напротив, в его бледной незагорающей коже и даже под ней, в кипящих молодостью венах его, живущую вечно, бессмертную Лолиту. И это неправильные, порочные, не его мысли. Смеётесь, что ли? Арманд так думать не может. Арми, к слову, тоже. Это кто-то чужой, поселившийся в его теле, думает и перекатывает в уме многослойные фразы, так непохожие на их краткие беседы с Тимоти между дублями или же до нелепости сухие, отрывистые диалоги из фильма. Он приехал в Италию работать. Попал в волну, согласившись играть мужчину, соблазняющего мальчика. Или это мальчик его соблазнил? Арми не знает. Он не понимает Оливера и изо всех сил завидует ему — всеядному, легкому, филигранно жонглирующему цитатами умерших латинян. Хаммер хорошо отдает себе отчет, давно усвоив некоторые правила — вживаться в роль нужно ровно до того слоя, до той глубины, чтобы не утонуть с головой. Это непреложное правило. Ни для кого не секрет, что полное погружение — признак непрофессионализма, и Арми не погружается. Он абсолютно и кристально трезв на этот раз, пробуя жизнь Оливера крохотными дозами и ни в коем случае не примеряя её на себя. Он просто смотрит его глазами на все, что окружает его, видя, наконец, ту самую Италию восьмидесятых. Ощущая дрожание её зноя в напоенном стрекотом цикад воздухе и слыша шелест персиковых садов, которые давно уже отцвели. И Тимоти. Он видит в нем неопределившегося Элио, немного теряясь и раздражаясь: то, что этот мальчишка уже открыл для себя, он в свои почти тридцать не удосужился даже заметить, не подозревая о существовании чуда, живущего в параллельной вселенной. Так толерантный Арми наловчился говорить о сексуальной альтернативе, которой до сих пор не было в его реальной жизни, хотя роли его не все были гетеросексуальны. Он попросту не задумывался и, в общем-то, никогда бы не позволил себе сожалеть о том, что был слеп на один глаз. Не всем дано видеть прекрасное в абсолютном объеме. Его так много в мире, что попросту не хватит органов чувств. Но сейчас, в слишком прозрачном воздухе Италии он видит и, пораженный, не в силах отвести глаз. Издевка судьбы в том, что взамен слепоты Арми теперь стоически нем. Поэтому, вместо того, чтобы следуя рекомендациям режиссера в работе стать более… «обнаженным», открытым и откровенно поинтересоваться у напарника по фильму о его мыслях на этот счет («Ты был такой… непосредственно милый, когда в обход сценария прыгнул на меня, обхватив ногами… Мальчик-лоза, так тебя, кажется, кто-то назвал? И, знаешь, наши тела в самом откровенном кадре переплели так красиво, не думал никогда, что тощие твои цыплячьи ножки будут так восхитительно смотреться, раздвинутые моей ногой. Ты, кстати, пробовал хоть раз с парнем, Тимоти? Когда-нибудь, скажи, жалел, что ты не гей?») Арми ведет простые незамысловатые беседы, не понимая, как сложно по-оливеровски переплетает в них намёки и предположения с отстраненными замечаниями о погоде… — А ты бы снялся в таком сюжете? — внезапно спрашивает его Тимоти. — В более откровенном? — Тебе недостаточно того, что уже отснято? — парирует Арми, не отвечая прямо на вопрос. — Мне кажется, те сцены уже и так на грани… дозволенности. — Какие именно? — лениво потягивается еврейчик. — Назови пример. Попробую покраснеть. Ох уж мне эти двадцатилетние, деланно бесстыдные лолиты, смеётся Арми, вдруг чувствуя себя старым. Господи! Это действительно так. Он прожил уже почти две жизни Элио; он, боже ты мой, старше его настолько, что так некстати накатывает осознание, что перед ним всего лишь ребенок. Просто буйноволосый еврейский мальчик с тонкими лодыжками, которые он целовал… — Сцена с массажем ног, после кровотечения, — тут же вырывается у него название достаточно чувственного по его меркам эпизода, после чего краснеет не Тимоти, а он. — Акиман — извращенец, а наш оператор — проклятый фетишист, — смеется Тимоти и зачем-то пытается спрятать под стул конечности, обутые в открытые сандалии. Каждый пальчик виден отчетливо. На каждом — пыль итальянских дорог, и Арми, на секунду вживаясь в роль, чувствует то, что чувствовал тогда Оливер, когда после легкого поцелуя на его обветренных губах остались мелкие песчинки, неряшливо поскрипывающие на зубах. Странно, но если бы ноги Тимоти не были ногами двадцатилетнего мальчишки, смог бы Арми вообще прикоснуться к ним губами, изображая нежность? Юность Тимоти нервирует. Юность Тимоти говорит о том, что этот мальчик может себе позволить то, чего уже не может Арми. Что у этого мальчика еще есть выбор. Вправо, влево, вверх, вниз… Но вот чего не лишен почти тридцатилетний Хаммер, так это удовольствия созерцать. Он стал достаточно мудр, чтобы научиться пробовать красоту на расстоянии, не прикасаясь. И Арми пробует. Пробует шоколад чуть выгоревших до цвета мокко волос, которые неприлично роскошны даже для еврейского мальчишки. Пробует ломкую тонкость запястий и лодыжек, почти безволосых. Он может даже думать о том, насколько темен и курчав треугольник между его ног; насколько мягок он, попробовав его щекой и губами Оливера, который совершенно точно прикасался к мальчику так. И это всего лишь отстраненные созерцательные мысли, визуализированная чувственность, пропитавшая весь сюжет, играемый ими. У Арми нет никаких сомнений в том, что это работа. — Надеюсь, те несколько дублей не вымотали тебя и твою лодыжку так, чтобы ты не мог потом на нее встать, — легкомысленно напоминает он Тимоти о съемке сцены. — Надеюсь, твоим пальцам тоже досталось, — едко и хулиганисто отзывается Шаламе, намекая на утомительную длительность массажа. И добавляет вполне по-взрослому: — У съемочной группы адова работа. Ходить по лезвию ножа в каждом отснятом с нами кадре: не перелить воду в стакане, но и не оставить зрителя страдать жаждой. Дать им… Тут Тимоти замолкает, подыскивая слово, и выдает уже что-то очень далекое от областей тех иллюзий, которыми на его счет страдает Арми. -… дать аудитории желанный и очень востребованный сейчас гомосексуальный мейнстрим. Да что я тебе рассказываю!.. Ты кстати, знаешь, что мой агент прямо-таки заставил меня сниматься? Сказал, что альтернативная любовь сейчас в цене. Лови волну и будь на вершине. У Арми округляются глаза и он прыскает — мальчишка чудесен. Прежде всего тем, что не дает ему и шанса оторваться от земли таким вот простым способом, болтая о реалиях актерской жизни. Прагматичный засранец. — Но знаешь, Арми, мне всё же было слишком тяжело лежать под тобой. Ты, чертов маленький демон, зачем ты так со мной? Арми перестает смеяться, задумываясь на одну секунду, всего на одну — Тимоти было действительно тяжело физически, или же это комплимент совсем другой тяжести; тяжести его, Арми, мужского тела, которое для тоненького полу-мальчика, полу-эльфа слишком громоздкое и слишком… реальное? Оценивая их двоих в физической плоскости, Арми чувствует пропасть. Но контрасты, как сказал бы их режиссер, они оттеняют друг друга. Наверно поэтому Тимоти запрещено загорать, в то время как Арми намеренно жарят на солнце. — Как жарко сегодня, Тимми. — Мне кажется, такая жара, Арми, каждый день. Господи, о чем они говорят. Арми уже не знает. И возвращается к безопасному занятию созерцать. Переводит взгляд своих синих-синих глаз, в тон яркой футболке, за спину Тимоти. Там шумно и непристойно влажно, только что орошенные умными автоматическими системами, перешептываются друг с другом персиковые деревья, мелькая в листве тут и там бархатом спелых плодов. Каждый из них прочерчен той самой линией, что разделяет оранжевый шар на две неприличные половинки. И Арми закрывает глаза, потому что смотреть больше не на что. Я ненавижу тебя, Италия! Я благословляю тебя, Италия! — Мне интересно вот, ты персики теперь совсем не ешь? — за что-то мстит он разморенному жарой Шаламе. — Сволочь, — лаконично бросает Тимоти, и смотрит, смотрит, смотрит, гадёныш, на крепкое запястье Арми, которое блестит золотом этих самых персиковых волосков, опушенное ими так же нежно, так же интимно. Запястьям Оливера в книге уделено слишком много внимания, считает Арми. Как будто её писала женщина. Нюансы — удел влюбленных пишущих богинь. Марс же диктует не размениваться на конкретику, но и сам Арми, копируя Элио, скрупулезно разбирает Тимоти на части, любуясь каждой в отдельности, и не торопясь собрать их воедино, потому что собранные, они отчетливо кричат о гендерной определённости. Тимоти — мужчина, Арми не любит мужчин. И, чтобы сыграть ту сцену в комнате мальчишки, где он раздевает его, целует его, ложится на него с обнаженными бедрами, Арми понадобилось разложить Шаламе почти что на атомы. И убедиться — каждый из них прекрасен. Они касались друг друга губами. Касались членами. И все равно остались неприкосновенны друг перед другом. Вот только Тимоти остался цельным, не потревоженным, вписанным в атмосферу итальянской виллы гармонично и естественно, словно всегда там жил. Арми растворился полностью. Поверженный Италией и своим откровением; ощутивший, что еще шаг и он переступит черту, за которой начнется непрофессионализм и сложности. — Хочешь еще лимонада, Тимми? Давай, Арми, подлей лимонада в огонь. Тимоти ласково улыбается. Он не торопится отвечать. У Тимоти свидание в полночь с какой-то девчонкой. У Арми — обязательно нежный, телефонный разговор с женой. Тимоти еще может пробовать. Арми — нет, только созерцать. — У нас завтра сцена прощания, помнишь? После которой ты, кажется, улетаешь домой… — Шаламе щурит свои аквамариновые глаза, ловя радужкой луч заходящего солнца. — Еще один глоток ледяного напитка и я охрипну, словно всю ночь плакал, как брошенная девчонка. Наверно это то, что надо, как думаешь? — У тебя достаточно хриплый голос, Тимоти, — бездумно отвечает Арми и прикрывает глаза, чтобы не смотреть. Чтобы слушать. Слышит: — Тогда и мне достаточно. Не нужно больше. «Просто не надо» — как сказал тогда Оливер, поднимаясь с травы, отстраняя от своего паха тонкую и жаждущую руку Элио. Арми слышится в этом досадное иносказание. То, чего сформулировать двадцатилетний мальчик никак не мог, но все-таки сформулировал. Достаточно. Достаточно твоих рук, Арми. Мужских и крепких, с золотистыми волосками на них, так похожими на персиковые. Они прикасались, и этого достаточно. Твоего роста, твоей тяжести — тоже. Твоих округлых пяток, прямо как в книге. Которые тоже прикасались к моим ногам. Пары поцелуев. И это всё. Всё, что может быть между нами. Все это Арми додумывает за Тимоти сам. Для полного своего спокойствия. А еще Арми думает, что если то, что наснимала камера, так же восхитительно, как видел и представлял себе он, то фильм будет бомба. Вот почему, теперь догадывается он, так скупы и отрывочны были их диалоги. Естественность визуального ряда есть главный и самый верный путь показать ту мимолетную чувственность, что проскользнула и затронула двух непохожих мужчин и сделала их существование, их мир прекрасным и восхитительным на несколько недель лета. Пусть и сложно поверить, что пьяный воздух Италии может стать для кого-то отравой еще более сладостной, чем есть он на самом деле. И — поклон таланту оператора, Арми, как хороший актер частенько мысленно пробует встать по ту сторону камеры — была особенная сложность в особенных кадрах, призванных пробуждать в зрителях дрожь: движения камеры гениально естественно рисовали траекторию взгляда Элио, которым тот путешествовал по загорелым плечам американца, спускаясь к его красным опасным плавкам, фантазируя о том, что во сне, в том самом, главном, он все же даст себе проснуться, ощутив тяжесть тела Оливера на себе. …Тимоти некстати настигает телефонный звонок, и он порывисто встает со стула, отбегает на обидно далекое от Арми расстояние, мелькая узкими зацелованными ступнями, по которым хлещут ремешки незастегнутых сандалий. — Как красиво, — шепчет Арми, смотря в никуда, но привычно, по-режиссерски, охватывая картину в целом. Видя даже то, что так далеко отсюда — свой дом, своё окно в спальне, спящую полногрудую Лиз и пустующую пока колыбельку с голубым одеялом… Дочку, своих родителей, умершего прадеда с буханкой в руке, почему-то заснеженную Россию и нескладную тринадцатилетнюю девочку на обложке скандально известного русского романа… Он видит Тимоти. Такого же далекого для него, стоящего на расстоянии десяти метров. И, стоит только прислушаться к своим воспоминаниям — дивно пахнущего бесстыдными персиками. Его образ размыт, соединяя в себе черты двух мальчишек; он движется, олицетворяя живую, по-еврейски бойкую, неприкасаемую для Хаммера красоту. Она повторяет вращение Вселенной, отдаляясь, и Арми, такой взрослый и мудрый, такой профессиональный, великодушно даёт ей пространство делать это. Без сожаления и зависти даёт ей раствориться в себе полностью и ускользнуть.