Easter, 1984

— И кто тот парень? — спросил голос Оливера, звучавший высоко и отдаленно: огрехи телефонной связи. — Просто знакомый, — меньше всего Элио хотелось делиться деталями. — Просто знакомый, — повторил Оливер ничего не выражающим голосом. — Ты женишься. — Свадьбу отложили. Элио стиснул зубы: — Ты женишься. Он и сам не знал, откуда в нем столько злости, поэтому спросил чуть мягче: — Ты все еще собираешься приехать на Пасху? — Да, двадцатого апреля. На Великую пятницу. В грудной клетке резко кольнуло, и Элио прикрыл глаза, прижимаясь щекой к телефонной трубке. — Я надеюсь увидеть тебя, — Оливер запнулся, будто спрашивая. Будто он не собирался остаться у Перлманов, есть вместе с Сэмом и Анеллой, просить Мафальду принести кофе. Будто он не собирался спать в одной из комнат наверху, в десяти шагах от Элио. Элио укусил себя за нижнюю губу и взглянул в окно на отблески лучей солнца, напрасно пытавшихся пробиться сквозь тесно расположенные здания. — Я тоже надеюсь увидеть тебя.

***

Элио не привык поздно вставать. Он всегда был полон энергии, особенно по утрам — и всегда замечал восторг и удивление в глазах отца, говорившего что-то вроде «а я и забыл, какова молодость». Но в тот день часы пробили полдень, и Элио лишь прикрыл глаза рукой, ненавидя свое бешено стучащее сердце. Оливер уже был внизу. Приводя себя в порядок в ванной — быстро, чтобы Оливер не успел подняться — Элио уставился на свое отражение: на кудри, аккуратные вчера, но непослушные сегодня, на искусанные губы, усталые глаза. Что мне делать? Он обнаружил, что ждет рук матери вокруг своей шеи, ее тихого, мягкого, успокаивающего голоса. Нет, дорогой мой. Сердце не утихло, даже когда он как можно медленнее спустился по лестнице и надел безупречную маску беззаботного и уверенного в себе человека. Он впервые увидит Оливера после Бергамо, отеля, поцелуев в переулке; после их последнего занятия любовью. В тот раз они были полупьяны и морально расколоты на части. Он тогда заплакал. Помнит ли это Оливер? Я не обязан с ним видеться, — подумал Элио. — Это не так уж и необходимо. Может, я даже этого не хочу. Может, я должен выйти через черный ход, встретиться с остальными на Пьяцетте, погулять, в конце концов. — Элио. Его имя из уст Оливера. Снова. Какой странный звук, будто из другого мира. Может, он все еще спит. — Элио, поздоровайся с Оливером! Он вернулся! — это, конечно, был отец, сияющий от счастья, будто они выиграли в лотерею. Элио знал, почему; ему в самом деле нужен был толчок. Он стоял посередине гостиной с десять секунд, замерший, будто в комнате было так же прохладно, как на улице — странно для апреля. — Привет. Руки Оливера — сильные, мускулистые руки, которые могли поднять его, удержать и бросить его, которые уже так делали, — снова обнимали его. Оливер крепко обнял Элио. Он казался сильнее и теплее. Серьезнее. Он все еще ассоциировался с безопасностью, и у Элио закружилась голова — он так хотел уткнуться лицом Оливеру в шею. Запах Оливера. Давай просто поднимемся наверх: я хочу, чтобы ты взял меня. Тогда был не последний раз — есть этот момент, и будут другие. Я без тебя не могу. — Как дела? Как ты? Элио неохотно выплыл из своего сна наяву. Отец улыбался ему, а в глазах блестела надежда. Элио чуть не всхлипнул. — Все, э, хорошо. Поднять твои вещи наверх? Лицо горело. Такое он должен был говорить новым гостям — вежливость, ничего более — но не человеку, с которым у него были отношения. С которым он спал; который знал его обнаженное тело, запах и вкус. Который владел его сердцем. — Я бы хотел занять свою старую комнату, — непринужденно ответил Оливер, улыбаясь. Элио захотел заплакать и убежать подальше. За исключением вступления Элио: «Раньше это была моя комната, но теперь она ваша; нам придется делить ванную комнату. Я за следующей дверью» заселение Оливера было точно таким же, как и прошлым летом. Элио молчал: не было сил говорить; но он чувствовал взгляд Оливера. Оливер сел на кровать, Элио встал у окна, сквозь запотевшее стекло вперив взгляд в пейзаж, хотя глазам было больно от солнца. — И я здесь. — И ты тут. — Ты собираешься вообще не смотреть на меня? Элио закусил губу и отчаянно пожелал, чтобы легкие не так сильно требовали воздуха. Он все еще не смотрел на Оливера. — Мне будет не хватать тебя рядом с собой. Вот и оно. — Мне нужно идти. — Элио, подожди. Элио остановился в четырех шагах от двери — в четырех шагах от того, чтобы открыть ее, со всей силы захлопнуть ее и вернуться к своей обычной жизни, без общения ни с реальным Оливером, ни с тем, который посещал его сны. — Зачем? Зачем, Оливер? Ты скоро женишься. Два года сходились и расходились, — вернул он Оливеру его же слова. Рука Оливера снова была на его плече, как тогда на волейбольной площадке, сжимающая до красных пятен, и тело Элио сдалось. — Я был должен. Я был должен, Элио, но никогда не хотел. И не хочу сейчас, — последние слова вышли громче, потому что Элио рванулся вперед. — Просто слова. — Может, все же посмотришь на меня? Элио не хотел, не хотел слушать. И отчаянно, страшно хотел. Взглянуть, поцеловать, высказать все слова, что жгли ему рот. Я люблю тебя, Оливер. Я люблю тебя с того момента, как впервые увидел, и, наверное, любил задолго до этого. Оливер осторожно тряхнул его. — Я говорю это не для того, чтобы с тобой переспать. Я бы умер ради твоего тела, это правда, но я хочу твое сердце. И я знаю, что уже разбил его, хотя хотел этого меньше всего на свете. Глаза Оливера блестели, когда Элио наконец взглянул на него. — Это обещание. Я не прошу уступать, соглашаться или чувствовать то же самое. Я хочу, чтобы ты знал, — Оливер почти шептал; его палец на мгновение коснулся губ Элио. — Я хочу, чтобы ты знал, что я твой. Поразительно, — думалось Элио, — что невозможно запомнить начало поцелуя. Все ничерта не медленно и предсказуемо, как в фильмах; один момент — и ты дышишь вместе с другим человеком, рот ко рту, глаза прикрыты. В одну секунду тобой командуют, а в следующей лидируешь ты. Сначала это легкое прикосновение, и тут же — глубокая, влажная и теплая страсть, которой всегда недостаточно. Элио никогда не смог бы забыть, как Оливер целовался; он боялся, что не вспомнит, но все случилось легко и естественно — они хорошо друг друга изучили. Элио возбудился почти мгновенно, и его разум, затуманенный от сердцебиения и шока, не смог приказать бедрам не вжиматься в тело Оливера. — Что насчет того мужчины, с которым ты встречаешься? — тихо выдохнул Оливер рядом с ухом Элио, задевая губами мочку уха. — Я с ним не встречаюсь, — пробормотал Элио Оливеру в шею, прикрывая глаза и слегка отстраняясь. — Он ухаживал за мной, вот и все. — Так он к тебе не прикасался, — палец Оливера нежно пробежал по чужому горлу, но голос смахивал на рык, отчего у Элио погорячело в животе. Я тоже хочу быть твоим, Оливер. Я хочу, чтобы ты взял меня, заставил пахнуть тобой и отогнал всех остальных. — Он ко мне не прикасался, — прошептал Элио на выдохе. — Никто не касался меня после тебя. Никто. Оливер снова рыкнул в ответ и начал раздевать Элио. И Элио разрешил. Джемпер, штаны, белье. Элио ждал привычного холода, но был Оливер, зубами и дыханием заставлявший его тело плавиться. Оливер повалил его на кровать, и Элио сразу же оседлал его бедра — боже, пожалуйста, пусть ощущения продлятся еще пару дней. Они даже не закрыли дверь — остальные все равно бы не зашли. Элио потерялся во времени и упустил момент, когда Оливер вжал его в матрас и снова начал целовать. Боль была так восхитительна, что Элио хотелось кричать, укусить губы, целующие его щеку и шепчущие «все хорошо, все хорошо». Он даже не понял, что заплакал.

***

В конце концов, они замерли. Элио хотелось рассмеяться. Лежа на спине с растопыренными ногами, прижатый сильным телом Оливера к кровати, он чувствовал себя куклой или жертвой, принесенной богам. Возможно, Афродите, богине любви и красоты; надо будет обсудить это с Оливером. Время наконец-то остановилось и больше не хотело ранить и сломать его. Оливер вернулся.