Почти

       — Мужика бы тебе.       Орсон от удивления роняет на пол пособие по строительству в вакууме, а вместе с ним — зачитанный до дыр порножурнал. Гален с осуждением осматривает друга, брезгливо поднимает журнал, держа слипшиеся страницы кончиками пальцев, бросает его Креннику, а уже после этого заботливо берет в руки книгу, гладит обложку ладонью, будто жалея, и аккуратно кладет на столик.       Орсон тяжело поднимается с кресла, покряхтывая и ворча подходит к Галену, легонько толкает его, и между ними начинается шутливая перепалка, в ходе которой директор успевает почти серьезно признаться Эрсо в любви и начать ухаживать за ним. Почти — потому что у Галена есть жена и даже подрастает ребенок — правда, приемный. Все-таки, Гален — бета, и как бы сильно Орсон не любил его когда-то, между ними ничего не было и не могло быть.       Ученый, посмеиваясь, отталкивает упорно лезущего целоваться Кренника, и отказывается от своих слов, признавая, что с такими понятиями о любви и ее проявлениях, как у директора, ему лучше провести всю жизнь в компании лишь с дроидом-помощником — никто другой, несмотря на хозяйственность и трудолюбие Орсона, не сможет прожить с ним больше месяца. Кренник мгновенно отстает, падает обратно в кресло и снова берет в руки книгу, не забывая при этом напомнить Галену, что тот как-то умудрился прожить с ним несколько лет в Программе Будущего.       Они возвращаются к разговорам о работе и политике — даже Гален не имеет права позволить себе слишком серьезные замечания по поводу отношений Орсона с кем-либо.       На следующий день Кренник кусает губы, вспоминая слова Галена и приготавливаясь зайти в кабинет к Таркину. Он неловко переминается с ноги на ногу, несколько раз проводит ладонью по волосам и мысленно отвечает другу, что мужик у него почти есть. Почти — потому что никто, кроме Эрсо, не знает, что Орсон — омега, и что ему мучительно трудно признаваться в этом кому-то еще. Гален уже несколько лет счастливо живет в браке, а Кренник до сих пор даже ни с кем не целовался — он боится и стыдится своего пола и себя. Он привык быть для всех неприступным и сердитым. И все думают, что он альфа, но все омеги, несмотря на самые непристойные мысли о нем, не подходят слишком близко, а все альфы, несмотря на ревность и чувство конкуренции, постоянно оглядываются, когда он проходит мимо.       Таркин не оглядывается.       И Кренника это бесит.       Бесит даже сильнее, чем постоянные течки и слышашиеся со всех сторон утверждения о том, что омегам не место на государственной службе и их работа — ублажать альф и воспитывать детей. Он хочет, он страстно желает, чтобы Таркин знал, кем является Кренник на самом деле. И, в то же время, Орсон ужасно этого боится.       Он заходит в кабинет стиснув зубы, сдержанно здоровается, кладет на стол отчеты, садится напротив моффа и отчаянно старается не смотреть на него, но у него ничего не выходит. Он нервно сглатывает, постукивает пальцами по гладкому и блестящему металлическому столу, на котором располагается множество мелочей, педантично расставленных и разложенных по своим местам, и совершенно не создававших беспорядка. Кренник постоянно отвлекает себя разглядыванием этих мелочей — начиная от аккуратной стопки датападов на самом краю, и заканчивая ручкой, которую Таркин сейчас сжимает своими длинными тонкими пальцами. Он сидит без перчаток и Орсон этим разочарован — ему нравятся перчатки. Черные. Лайковые. Приятные на ощупь, и которые наверняка будет приятно стягивать когда-нибудь с рук Уилхаффа.       Таркин замечает волнение Кренника и замолкает, ненадолго откладывая комментирование проделанной директором работы. Он едва заметно облизывает самым кончиком языка нижнюю губу и медленно потирает руки, чуть ли не заставляя Орсона выть от сожаления, что они оголены.        — Вы в порядке?       Орсон кивает, а в его глазах темнеет и он перестает видеть и слышать что-то кроме бешеного стука своего сердца и эхом повторяющегося в голове вопроса моффа. Кренник едва доживает до того момента, когда Таркин, шумно вздыхая, делает последнее замечание по поводу отчета и отпускает его. Директор сдерживает себя только в течение того времени, пока идет до двери. В коридоре его нервы не выдерживают, и он спешно закрывает лицо ладонями, отходит как можно дальше в неизвестном ему направлении, и честно старается не бежать.       Так продолжается уже давно, и Кренник боится признавать, что от этих чувств ему никуда не деться. Таркин не старается быть ближе, вообще даже не думает общаться с Орсоном не по работе. Но он продолжает постоянно вызывать директора к себе, давать ему поручения, спрашивать о проекте, проводить проверки. Кренник их ненавидит, ему, инженеру по образованию, в тяготу по тысяче раз объяснять ничего не понимающим офицерам устройство станции и принцип ее работы. Правда, никто не спрашивает, что ему нравится, поэтому Орсону вновь приходится проводить Таркина по всем отсекам Звезды Смерти и разъяснять, что здесь к чему.       Однако, ему почти нравятся эти экскурсии. Почти — потому что он хоть и влюблен в Таркина, его напрягает присутствие рядом альфы. Он каждой клеточкой своего тела чувствует невыносимое напряжение, повисающее в воздухе каждый раз, когда сам Орсон замолкает, переводя дух, а Уилхафф отвлекается от внимательного изучения приборов. Как сейчас.       Таркин закладывает руки за спину, оглядывается, поворачивается к Креннику лицом и величественно и гордо, показывая свое превосходство над младшим чином, подходит ближе. Орсон, не выдерживая, начинает нервно теребить воротник, при этом все равно стараясь смотреть моффу прямо в глаза. Таркин встает почти вплотную к директору, грозно нависая над ним, прижимая к холодной стене и совершенно не позволяя хоть немного отойти в сторонку. Он стоит так несколько секунд, а затем резко переключается на какой-то механизм, вынуждая Кренника нервничая и сбиваясь рассказывать про его устройство.       Посреди рассказа Уилхафф бросает на Орсона еще один неописуемый взгляд, даже не думает дожидаться, когда он закончит, и произносит:        — Я знаю.       Орсон сейчас же замолкает, понимая, что не стоит уточнять, что именно знает мофф. Он бледнеет и бросается к выходу, но Таркин вытягивает руку, кладет ему на предплечье ладонь — в перчатке — и заставляет остановиться.       Кренник почти рад, что ему не пришлось объясняться самому. Почти — потому что не знает, как рассказать об этом Галену.