Тихоокеанский шепот

Джейсон ДиЛаурентис появляется во взрослой, совершенно изменённой, будто бы зеркальной вечности Спенсер Хастингс так же внезапно, как и Катрина, опустошившая города и поглотившая шершавыми языками-волнами фарфоровые слои новой кожи. Спенсер, кажется, уже привыкла быть игрушкой в чьих-то руках, попутно удерживая ярлык гения. Днем у неё есть работа в штабе сенатора штата, университетская корочка и влюбленность в уже-не-её-мальчика-Калеба; а ночью брюнетка по-прежнему играет в сыщика, но играет по-крупному — один неверный шаг и смерть. Джейсон же в этот «обновлённый» мир не вписывается. // Он целует её мягко; обнимает, что аж дыхание перехватывает. Он играет на ней, как на струнах, наугад подбирая подходящую комбинацию — провести пальцем по ключицам, вдохнуть аромат кофе, завести за ухо непослушную тёмную прядь и обязательно оставить свою метку. Это всегда срабатывает. — Хватит, — смеётся она, — Если я не выйду…сейчас, то пропущу защиту диплома. — Ничего, напишешь ещё. — он проходит пальцами по спине, соединяя воедино родинки-созвездия. — Не смешно. — она улыбается, оборачиваясь, и так преданно-преданно смотрит в его глаза. — Ты же пойдёшь со мной на выпуск? — Шапочки с дурацкими кисточками и мантии, мешающие ходить? Давай я лучше сделаю так, — он целует её тонкую шею, касаясь языком выступающих венок, а она клонит голову, позволяя. — Нет, серьёзно, пойдём со мной. — и это уже не просьба, мольба утопающего бросить ему круг — иначе захлебнётся. Парень вдруг делается несгибаемым, твёрдым как штатив и напряжённым как удав. Он встаёт с кровати, подходит к окну и молчит. Иногда тишина бывает жестока. — Я улетаю сегодня. Кариссими отправляют меня в Африку. У девушки все внутри резко обрывается. Вся идеальная, распланированная до мелочей жизнь, где одним из главных аспектов является он, рушится в одночасье. — Когда ты собирался рассказать? Даже не так, ты вообще собирался мне рассказать? — Спенс, поедем со мной. Вот так просто, возьмем и уедем, — Джейсон резко подходит, беря руки девушки в свои; глаза у него горят энтузиазмом. — Компания все оплатит, тебе просто надо согласиться. А Спенсер бы и рада сказать «да», но её существование — это четкая уверенность в завтрашнем дне; порядок и гармония. — Я… Мне надо идти, Джейсон. — брюнетка поспешно встаёт, одевается, хватает сумку и на выдохе говорит. — Поговорим вечером. Этим вечером Спенсер Хастингс не возвращается домой. Этим вечером Джейсон ДиЛаурентис не дожидается девушку и улетает. // Он стоит стойко, как оловянный солдатик, удерживая на себе ее встревоженный взгляд — в таком совсем легко потеряться, если не имеешь якоря. Она глядит ровно, не склоняя более головы, и дышит. Долго и глубоко. Спенсер за несколько лет стала непробиваемой; уже по одному ее лицу ясно, что ничего обнадеживающего, обезболивающего тебе не светит, потерянный мальчик. — Привет. — выдыхает он осторожно, поднимая уголки губ в виноватой улыбке. — Привет. — стреляет она точно. Джейсон оброс и постригся несколько раз подряд. Хастингс слышала, что обычно у таких, как он глаза горят, но вот — ватт не хватает, черт. — Я видел Веронику на плакатах, так что, видимо, она победила. Поздравляю. — Да, спасибо. — девушка опускает взгляд, скрывая порез на лбу длинной челкой, — Что ты здесь делаешь? В смысле, почему ты вернулся в Роузвуд? В груди что-то остро екает от его присутствия рядом. Парня и девушку разделяет лишь деревянный порог, рассохшийся слегка с годами, ровно так же, как и их отношения. — Эли звонила, — все просто, его позвала сестра, — Она опять влипла в какую-то авантюру. Как она вообще оказалась в лечебнице, Спенс? ДиЛаурентис делает шаг вперед, внезапно сокращая личное пространство Хастингс. — Роллинс. — чеканит брюнетка, быстро выставляя перед собой руку. Когда тонкие пальцы врезаются в напряженный торс, кожу будто искорки-огоньки покалывают, стрекочут и прыгают вверх по линии вен. Мир вновь, словно печенье крошится, осыпается ржавой, закаленной броней к его ногам, опаливая лицо горячим воздухом их общего прошлого. Они на мгновение теряются; растворяются азотом в атмосфере того, что было «до», и вспоминают более молодые версии самих себя. Спенсер, которая нарушила вето кровных уз; сломала то, что априори не должно ломаться; раздробила границы вдребезги, наплевав на законы и обычаи. Джейсона, душа в котором билась так громко, что заглушала гром; понемногу, в день по грамму влюбляющегося в кого-то нового и наконец нашедшего свою точку опоры. «Ха, — посмеялась бы Хастингс, — Молодые гордые придурки.» — Спенс… В нем что-то ломается, кряхтит сбитым напрочь механизмом в центре управления чувствами, гудит, от того, что любимая сестра рядом. Джейсон накрывает ее пальцы, сжимающие его свитер, своими — холодные; она всегда была холоднее него. Но Хастингс даже глаз поднять не смеет с их рук, так гармонично подходящих друг другу; боится, что ДиЛаурентис увидит в них отражение сожаления, что некогда душило ее темными ночами. А молчание повисает в воздухе, как насильник на гильотине — одиноко, брошено и зверски правильно. Спенсер отнимает руку тягуче-тяжело, внутри еле-еле побеждает естественное желание слиться с мужчиной в единое целое, раствориться внутри него, как в океане. — Мне пора, Джейсон. — Да, прости. Брюнетка захлопывает дверь резко и рвано; порог ощутимо возрастает между ними — стена деревянная возвышается, по которой Хастингс сползает тряпичной куклой. ДиЛаурентис вновь нарушает ее выстроенный до точек порядок, разрушает решетки, защищающие кристально-хрупкое сердце. Девушка рот зажимает посильнее, чтобы идиотских детских всхлипов не слышно было — Джейсон же все еще по другую сторону стоит, одинаково со своей сестрой губы сжимая. Разошлись бы… …если бы не алекситимия.