Тихоокеанский шепот

Ирма буквально задыхается скоплениями морской соли в горле, и водоросли упрямо тянут ее ко дну — рядом нет никого, кто бы спас/уберег/убаюкал; только бескрайняя бущующая синяя гладь, что злобу носит в водяных карманах. Ирме скоро тридцать, ей бы детей да мужа — того же по уши влюбленного Мартина — но только Лэр в душе все та же стражница с лазурью, сияющей на кончиках пальцев. Ей бы магию расплескивать на два мира, ей бы быть самой магией, — сутью и нутром — продолжать верить в добро, ехидно улыбаясь. Быть той самой четырнадцатилетней Ирмой с прозрачно-голубыми крыльями, не терявшей одну за одной подруг. Кому понравится девочка, обожающая только волны? Кто сможет откачать, когда вода в ярости наполняет легкие? Липкие языки планктона обвивают лодыжки, и море, кажется, действительно пропитывает внутренности — под пенной толщей становится всего на каплю спокойнее; умирать в родных руках не страшно, ведь Тарани уже сгорела до серебряного тла. У Ирмы же под кожей после вспыхнул пожар, который собственное волшебство затушить не могло — пришлось в океан нырять с головой, извиняться, молить о прощении, жалобно скулить щенком. А по итогу — Лэр по илистому дну острыми коленками водит, пальцами расчеркивает белоснежно-бирюзовые переливы; солнце над поверхностью так красиво блестит, что кажется, будто дня лучше и не найти. Девушка во рту чувствует противный железный привкус крови; волосы ее ржавые наполняются хищной краснотой. После же миг, и перед самым падением — ржаное поле, купающееся в васильковой мгле. Корнелия на берег тянет, сильно-сильно сдавив ребра. — Какого черта ты творишь, идиотка? — Хейл мертвой хваткой цепляется за руки подруги, по песку тащит, про свои всегда идеальные волосы позабыв, они такое же идеальное личико склеенными солью паклями застилают. Корнелия вытаскивает Ирму, матерясь от бога, как никогда не делала; бьет тонкими пальчиками в грудь, плачет чересчур по-детски и шепотом призывает Оракула, мол, их отнял, тебе что мало? А перед глазами хохотушка-Лэр и мерцающее пурпурное сердце, горящее на пятерых — не опухшее от кислородного голодания лицо, не вздутые вены, не брызги алой воды изо рта. — Как ты могла, Ирма Лэр? — вторит блондинка, оседая рядом с подругой на мокрый песок; ладони погружаются по самые кисти под рваный кашель. — Я видела их. — хрипит девушка, пустые глаза направляя на слепящее солнце, — Вилл… Тарани… Хай лин. — за закрытыми веками плывут радужные круги, а грудь вздымается тяжко; в ушах же стучат женские голоса с примесью прибоя. — Они звали меня к себе, сказали, что мы снова будем стражницами. Как раньше. Хейл понимает, что «как раньше» больше никогда не будет — не без трех пятых всей составляющей волшебства. Сейчас оборванными лоскутками остались только они с Ирмой — раскареженные, надколотые, жаждущие собственной кончины до треска позвоночника; старые, брошенные жестокой судьбой куколки с Меридианом, вышитым округлыми буквами на желтеющей коже. Позади — девочки; впереди — тьма. Корнелия итак всеми силами держится за шаткое внутреннее спокойствие, способное от потери Лэр, раскрошится печеньем к подошвам; ей воздушные замки не нужны, — уже — только бы рыжую бунтарку морю не отдать. Ирма, опираясь о холодный песок, встает, придвигается вплотную к Хейл, свою мокрую голову на бледное плечо кладя, и крепко-крепко сжимает ладонь девушки-цветочницы: — Ты же знаешь, что это моя судьба, Корни? — тихо говорит Лэр, взгляда не отнимая от бескрайнего горизонта, — Я умру там, посреди рыбок и кораллов, как настоящая русалка. — она улыбнуться пробует уголками сконфуженных губ, но вместо этого отчего-то слезы неутомимо жгут слизистую. — Не посмеешь без меня. — Корнелия, вечно правильная Корнелия, зубы сжимает, посвисты ветра у виска игнорируя. Ей больно точно так же — огонь Кук до сих пор пляшет перед глазами; вэндомовский ток прошибает ступни, стоит только блондинке сделать шаг, а Хай Лин… Она оставила после себя ирреально-реальное ощущение, будто весь воздух — яд. Каждый глоток сдавливает горло свинцовым обручем, не иначе. — Я видела, как ты погибнешь, Хейл. — сквозь протяжные крики чаек мир, кажется, останавливается. — И как же? Ирма делает тяжелый вздох, сильнее в своих сжимая пальцы Корнелии, и улыбается, словно ей совершенно не больно и не страшно: — Красиво, Корни. Красиво. Если мир рухнет завтра, то у двух оставшихся от сказочной реальности истерзанных калек будет сегодня, чтобы не дать друг другу сойти с ума. У Корнелии Хейл всегда была крепкая хватка — она Ирму Лэр отцу-океану ни за что не отдаст.