Тихоокеанский шепот

Песок плавится на загорелой коже; в заляпанной пятнами жирного масла микроволновке разогревается лазанья а-ля полуфабрикатьон — личное убогое чистилище Коры Хейл. Она отщепенка, брошенка, дворовый щенок, наевшийся вместо заботы горькими иголками мексиканских запекшихся кактусов — на деле ставшая одним из них. Из Коры торчит клочьями злоба, с концов своих выпуская убийственный яд — не подходи, подохнешь, и девушка даже к этому привыкла — жить на границе, в шлепанцы загребая мысами горячую дорожную пыль; питаться дешевым фастфудом и игнорировать звонки из Бейкона (потому что больше в них не нуждается, взрослая, сильная, сама справится со своей агрессией) А волчица внутри привыкает быть одиночкой; той самой местной омегой с неоново-лазурной подсветкой дегтярных глаз, скалившей острые клыки при первой подходящей возможности — Айзека Лейхи в ее планах не было; никогда. Айзека с вмятыми боками, с кровью из них хлещущей на неустойчивом пороге домика — как из трех поросят, ей Богу; дунешь, и расползется по швам, Кора. Но он пришёл, дополз как-то из своего сахарного Парижа, дышал глубоко и рвано, что даже у непробиваемой Хейл сердце пропустило удар, ведь кудрявый парнишка — стая; распавшаяся, поколеченно-надломленная, но стая. А на кучерявых завитках его волос в свете заходящего солнца блестели свежие багряные капли; захотелось выблевать бурито. Грязное тело на кушетке смято; пальцы жестко зажимают раны. Лейхи мычит, стонет через стиснутые губы, стискивая крепко-крепко веки, ведь чтобы починить что-то — или кого-то, — надо сначала раздробить на мелкие щепки. Одичалая волчица же матерится, придурок, блин, выворачивает парнишке несколько суставов, сдувает мокрые темные пряди с лица, потому что заколебали лезть в глаза, и уверенно после обматывает порезы эластичным бинтом так, будто бы делала это всегда. Хоть какая-то привилегия от местного бойцовского клуба. — Жить будешь. — бросает она коротко, садясь в странного зеленого цвета кресло напротив, выбирать уж не приходится; Айзек устало улыбается в ответ. Кора думает, он идиот, ну нет, реально, долбанный кретин, приползший из непонятно чего к ней, а-ля святой превознесенной Коре, которая больных лечит одним лишь взглядом. Но Лейхи все равно здесь — сопит на промятом хейловском диване, ладонями обняв свои плечи, словно защищаясь от темноты, и ничего с этим нельзя поделать; инстинкты не позволят. Брюнетка сама себе не простит, если отпустит бедового бейконхоллского паренька раненого в ночь. Но ее же не коробит — никто не важен, кроме себя — какой-то Айзек Лейхи, правда ведь? Конечно, пусть подыхает; лучше вообще-то под кориным строгим присмотром, чтоб проблем было меньше и возни после; да, точно. Да только никто не сказал, что этот кудрявый мальчишка — боец, который не проронил ни единого крика, вздоха, слова, когда каждая кость внутри ломалась и кипела. Девчонка-Хейл думает, что он молодец, совсем как она, но лишь так, мельком.