Тихоокеанский шепот

      после тебя будет невыносимый звон, небо обрушится, разрываясь твоим пурпурным пламенем — и с глаз моих сойдёт столетняя пелена…       …Потому что она, бескрылая, падает с того самого клокочущего небосклона камнем вниз, пока её милый Архангел отбивает свои последние железные перья о ржавые решётки импровизированной клетки. Апокалипсис настал, Апокалипсис жалко проиграл — во что они, чёрт возьми, вообще верили? — и его ненаглядные Всадники, что фигуры использованные, летели, треснутые, с проклятой доски.       Силуэт Псайлок — катаны отблеск, красный на лепестке плюмерии, растущей за окном его прогнившей голубятни, крик отчаяния, на который Архангел не знал, что был способен, и вот уже он рядом, кимвалы эхом стучат в ушах, когда он подхватывает её тонкое разбитое тело.       Сколько же крови вмещает оно, мутант или нет, неважно, но кровь Псайлок, горячая и вязкая, окрашивает руки его, и крылья его — жалкие их остатки — совершенно не человеческие: как и сердце Уоррена, когда он наконец признается, без Бетси — ни капли не живое.       — Мудак же ты, птенчик. — шепчет она, разглядывая, как на свету блестят его белые кудри –, запустила бы в них пальцы, если бы так жёстко не подыхала.       — Замолчи. Ты выкарабкаешься.       — Ты сам-то в это веришь? — он зажимает ей ту самую фатальную рану, сжимая до хруста собственные зубы, пока Псайлок по-прежнему за усмешкой знакомой прячет теплую улыбку. Её губы в грязи и трещинах, но Архангел смотрит стеклянно, словно он всё ещё где-то в прошлом — там, где птичка буйная и пьяная, а Бетси верная и податливая, когда он целовал её до беспамятства и агонии, до синяков и цветов, распускающихся на её коже после цветом, будто её магия — аметист и амарант.       лишь бы только ты выжила,       хоть бы только так прощающиеся не улыбалась,       прошу.       — Мы проиграли, птенчик. Хорошие парни-Злодеи — 1:0, — она смеётся, но вдруг вырывается хрип, затем кашель сдавливает ей горло, алые капли оседают на её тёмных волосах, попадают на его скулы и, ложась обратно на землю, Псайлок тянется, чтобы стереть их, коснуться его ещё разочек, — А мы и есть злодеи.       — Просто помолчи!..       Вокруг клубится её сила, мешаясь с песком и дымом, прозрачные лиловые бабочки внезапно взлетают за его спиной, и Архангел не может заставить её перестать — слова застряли и сжигают его изнутри, ну, скажи, как она тебе нужна…       но разве он может сейчас?..       Когда из бездны её дивных, чёрных — таких уставших — глаз на Архангела в ответ глядит смерть, которая не пожалеет их обоих, стоит ему лишь на миг перестать желать Псайлок спасти, единственную, уберечь.       — Уоррен…       Бетси не зовёт его по имени, практически никогда. Её псионические бабочки порхают по его волосам, заменяя собой её прикосновения, садятся на плечи его, опущенные, целуют крылья его, что однажды были белоснежными и великолепными, как и Архангел сам, но вот ладонь с тяжестью соскальзывает с его щеки, обрывается вздох — и нежность безнадежная и слепая накрывает мужчину за секунду до того, как она провалится в небытие.       Останутся лишь дурацкие бабочки, сотканные из дыхания её, сумерек и сна, мерцающие, кружащиеся над ними — хрупкие, но такие вечные, а в каждом их трепете — отблеск души Бетси, так невозможно любившей свою бунтующую пташку, что словно отказалась исчезнуть навсегда.       пусть они летают там,       где нам обоим       не под силу.