Женя-Женечка, Васюша

Шакулин во время обеденного перерыва прокрался к комнате, где им разрешено хранить реквизит и всякий хлам. Они арендовали теперь три комнаты, расширялись и шли к успеху. Но после выпусков оставались вещи, участью которых было занимать эту кладовую и выглядеть странно. Как если бы это было место, куда пропадали все предметы, наподобие ключей, второго носка, одежды. Воровато оглянувшись, он стащил с верхнего ящика футболку, которая была как раз Калинкину. Он настолько увлекся прикладыванием предмета одежды к разным свитшотам и свитерам в мужском отделе, что не заметил, как к нему подкралась девушка-консультант. - Вам помочь? - Ой. Извините. - Шакулин вздрогнул. После чего пробубнил благодарность в стиле «я сам» и ретировался в противоположный угол зала. Вещи были не различимы. Разумеется, Женя бы быстро сориентировался. Однако для Шакулина грани между деталями одежды, которые, в итоге, и решали – насколько вещь хороша – были для Васи непостижимы. Сдаваться он не собирался. Ему хотелось, чтобы второй подарок ко дню рождения был искренним, от самого сердца. Пусть и не сшитый своими руками, но хотя бы выбранный не продавцом-консультантом. Он остановился на чем-то среднем. Не слишком вычурном, не слишком ярком. Возможно, он отталкивался от принципа «я бы такие не взяла/ значит, хорошие сапоги - надо брать» из «Служебного романа». Ведь вкусы их были противоположны. Сам Вася мог ходить в одинаковых футболках-матросках. До определенного времени он так и делал. А внезапно изменившийся имидж был по большей части заслугой Калинкина. *** - Вася! Ну, горе ты мое садовое, оставь в покое… это… что это? Папаха? - Мы уже три часа ходим. - Я не виноват, что медведь танцевал, как на твоем ухе, так и на чувстве вкуса. Где твое самоуважение? Медийная личность не может и не должна выглядеть, как бомж. - Можно я возьму вон ту куртку, и мы пойдем домой? - Нет. *** Первое время Шакулин вообще плохо себя контролировал. Из вязкого марева доносился сердитый голос Калинкина. Все что видел Вася – сплошные детали. Запястья, взгляд, когда тот закатывает глаза, боже какие же глаза у Жени красивые, такие вообще в природе существуют, голубые, как небо где-нибудь на Кипре… Смех Калинкина раздавался где-то рядом, ухал в солнечное сплетение, расцветая и рассыпаясь в районе сердца огромными, величиной с дом – мутантами бабочками. Эти все части образа кружили над головой, превращали мозг Шакулина в неопознаваемую субстанцию, которую обычно подают на завтрак в детском саду. Пытаясь превратить огромное желе в набор связных мыслей, он выныривал в реальность. Съемка продолжалась. Калинкин хмурился еще больше. - Вася, ты не можешь так тупить перед камерой. - Прости. - Мы даже половину первую снять не можем, соберись. - Да, конечно. Для Шакулина не было такого варианта, где он бы не влюблялся в Женю. Мог нормально дышать, мог есть, жить, работать и не думать про него. Ах, если бы проблемы заканчивались на этом, было бы прекрасно. Они ссорились. Как ни крути, работа здорово влияла на отношения. С большим заработком пришли большие требования, ограниченные сроки. Более редкими стали их «вылазки», как их обзывал Женя. Столик у окна пустовал, пустовала лавочка, куда они выбирались в обед курить. Калинкину было страшно перед осознанием простого факта – как прежде не будет. Все изменится. Они изменятся, их отношения изменятся. Претерпевая метаморфозы, обтекаемые событиями, окутанные страхом и усталостью, с мигающими светофорами вместо зрачков, залитые бассейнами кофе, где плавают корабли из наволочек. Женя с большой осторожностью, словно проверяя, на месте ли они, да все также на месте, оглядывался на их отражения в витринах магазинов. Они шли вдвоем, болтая о новых идеях, о работе. Калинкин не мог наслаждаться моментом. Он ожидал подвох. Он не мог ни в коем случае вдруг начать расслабляться, как герой фильма, который думает, что это счастливые титры, тогда как прошла лишь половина фильма. И переломный момент еще предстоит. Ну, не могло с ним случиться, что-то настолько колоссальное как любовь, а уж тем более быть взаимным чувством. Попытки не влюбляться были равносильны такой ситуации, в которой ему, будучи привязанным в пустой комнате к стулу, предстояло бы не смотреть на Шакулина, а тот стоял бы посередине и продолжал улыбаться, был самым красивым, замечательным, идеальным на свете. Он чувствовал вовсе не бабочек в животе в первое время. Он чувствовал обман. Женю ободрали с ног до головы, не оставив ни единого гроша. Все, что он так берег, все стены, которые он выстраивал. Жалкие…жалкие, ничтожные попытки смыло волной. Это было нечестно. Глупый… глупый Вася. С его глупыми, красивыми глазами, глупым лицом, глупой простотой, искренностью, глупыми шутками. Он привык к чувству, будто его плющило от чрезмерного количества сахара в крови. Дыхание сбивалось, а место, к которому невзначай прикасался Вася, жгло огнем. *** Из мечтательных раздумий, которые грозили еще одним «просиранием сроков», Калинкина вырвала трель мобильного. «Выйди из офиса». Он улыбнулся и набрал ответ, даже не поднимая головы. «Опять где-то нашел укроп и теперь прячешь его, думая, что тебе продали марихуану». «Дерзкий какой. Сегодня я тебя прощаю. Ты выйдешь или мне тебя выкуривать оттуда?» В коридоре его ждали огромные шары серебряного, золотого цвета. Они парили в воздухе, собираясь взмыть к самому потолку. И были привязаны к компьютерному креслу, тому самому, которое когда-то Женя собирался купить, но считал, что «это верх пижонства». Изящное, с кожаными ручками и удобное до неприличия. Там же лежала и записка, а в ней почерк Шакулина «чтобы твоей попе было удобно», которую Калинкин буквально вырвал из рук девочек, которым стало любопытно. «Да, никто. Друзья всякие пошлости написали». Никто так и не понял, что за «таинственные друзья» поздравили Калинкина. Дома они перед тем, как выйти, хорошенько посрались. И из-за кресла, и из-за работы. Первым обычно мирился всегда Вася. Заставая врасплох Женю с угрюмыми мыслями, о том, как же они не подходят друг другу. Родные руки возвращались на их законное место – обнимая Калинкина, пока тот сидел перед выключенным экраном телевизора, на краю кровати. Шакулин целовал загривок и носом прижимался к месту, где начиналась кожа. Обнимал еще сильнее, обхватывая талию, ребра. - Ну, что ты делаешь, Вася… - Я? Я люблю тебя. Вот так сильно. - Я задохнусь, ты меня придушишь. - Нет. Не задохнешься. Знаешь почему? Потому что тут у тебя любовь. А легкие внутри. А тут любовь. - Ай, дурак. Вася щекотал Женю, не отпуская, они возились на кровати. Пока кто-то не набивал шишку или синяк. *** - Ну, нельзя так, Вась! Меня нельзя хватать на людях! Когда же ты это поймешь. Это тебе и пиву внутри тебя кажется, что со стороны все, как шутка. - Женя. Мне кажется, ты преувеличиваешь. - Преувеличиваю?!- Калинкин хлопает себя по лбу и делает большие глаза, как мать шестерых, которой сказали, что та недостаточно полно отдает себя и свое время детям. Сколько мест у входов в бары повидало их ссоры. Каждое ненавистно оседало в памяти. Декабрь. Зажигают огни. А настроение такое развеселое, что хоть в консервы закатывай. - Убирайся с глаз моих, Шакулин. *** Корпоратив происходит 25 декабря прямо в офисе, где они работают. Сдвинутые столы, куча еды, заказанной наспех, способная накормить небольшой квартал бедных. Под общий восторг и разливаемые литры шампанского Шакулин и Калинкин выскальзывают из толпы, чтобы покурить все в том же месте, где складывают реквизит. Несмотря на загруженность в помещении чисто и тихо. Женя держит стул, чтобы тот не упал, пока Шакулин хихикает и пытается заклеить индикатор дыма. - Давай съедемся. Женя молча нахмурившись разглядывает Васю. - А когда будет продолжение шутки? - Это не шутка. - Опять на скандал нарываешься. Дурак. – Длинные пальцы стряхивают пепел в пустую банку «нескафе» и повисает молчание. Шакулин подскакивает к сидящему на степах для аэробики Калинкину, встав на колени, берет в руки его лицо. - Жень. Не надо делать вид. Зачем? Зачем ты притворяешься, что мы завтра не встретимся, и это все не с нами. Почему ты ведешь себя так, будто мы обычные, как раньше. С каким Женей мне поговорить, чтобы достучаться? Мне кажется, мы достаточно избегали этой темы. Горячее дыхание и близость делают руки ватными. Калинкин злится. - Глупый Вася. Ты даже говоришь про это, как про болезнь. Это никогда и не было чем-то нормальным. Так почему я должен вести себя нормально? Что вообще для тебя в такой ситуации нормально? - Ты. - О, как здорово. Сокращение слов до минимума звуков и… - Тихо. Шакулин целует Калинкина. Руки забираются под футболку и гладят спину. - Чудовище, что ты делаешь. Остановись. Я не собираюсь делать это в… фу. - К тебе? - Ну, не к тебе же. Там после меня никто не убирался, наверное. Вася улыбается своей родной шпале и не может остановиться. Он смотрит и смотрит на Женю. Они впервые молчат, не нарушая тишину словами. Возможно, они разгадали формулу идеальных отношений, когда слова лишние. Румянец заливает и лицо Калинкина. Он злится и смешит тем самым Шакулина. Они смеются и целуются. *** - Етить тебя за ногу, Вася. Сам будешь убирать хлебные крошки с нашей постели.