За закрытой дверью

— Ну что, мой дражайший таинственнейший зять Яша, поговорим? — сказал Виктор Миронов, закрыв дверь кабинета. Штольман оставил без внимания беспардонное обращение к нему отца Анны, которого при других обстоятельствах он бы не стерпел. Но Миронов имел все права вести себя так, как ему вздумается. Яков Платонович снес бы от него даже прямое оскорбление, ведь он был кругом виноват и заслуживал еще и не такого. — Виктор Иванович, я понимаю Ваше негодование. Но я люблю Анну Викторовну безмерно, и я не мог ее потерять. В тех обстоятельствах тайный брак был единственной возможностью нам с ней быть вместе, - начал он свою заранее подготовленную речь. — Но ведь это было не совсем так, как Вы говорите? — спросил проницательный адвокат. — Вы правы, не совсем. Но другой версии не услышите ни Вы, ни кто-то другой, — твердо сказал Штольман. — Для всех, в том числе и для Марии Тимофеевны, будет только одна история, что сыщик Штольман, находившийся в Затонске помимо всего прочего для выполнения секретного задания, без памяти влюбился в Анну Викторовну, здешнего медиума, дочь адвоката Миронова и сочетался с ней тайным браком. Я прекрасно понимаю, что за это время Вы попытались узнать подробности, и, возможно, знаете даже больше, чем я бы того хотел. Но думаю, что не от Анны Викторовны, а, так сказать, по своим каналам. Виктор Иванович усмехнулся: — Как же, скажет она! Все, что мне удалось узнать самому — это где и когда Вы с ней венчались, да и то я сомневаюсь в достоверности этого… — В том, что венчание действительно имело место — можете не сомневаться, и бумаги на то соответствующие имеются, — заверил Штольман тестя. — Анна Викторовна — моя венчанная жена. По-другому я бы с ней никогда не поступил. И свидетель был — человек очень уважаемый и непростой, а насчет остального — попытаться докопаться до истины Вы, Виктор Иванович, конечно, можете, только зачем? — А я ведь хотел тогда поговорить со священником, только оказалось, что у него уже другой приход, где-то далеко. — Да вот, представьте себе, епархия заметила его труды во славу Господа нашего и дала ему процветающий приход недавно почившего собрата на другом конце губернии… — Ну и связи у Вас, Яков Платонович, — чуть не присвистнул Виктор Миронов. — Да, иметь полезные знакомства иногда бывает весьма кстати, - улыбнулся Штольман. Его полезным знакомым был человек, устроивший их с Анной венчание. Александр Александрович, Сан Саныч для тех, кому он позволял себя так называть, имевший одну из самых распространеных русских фамилий, к тому времени был правительственым чиновником высокого ранга. Пару лет назад Штольман познакомился с ним при расследовании одного деликатного дела, в котором были замешаны персоны, довольно известные в Империи. Скандал удалось замять, и Сан Саныч был признателен за это Штольману. Сказал, что тот всегда может на него рассчитывать, и в долгу он не останется. Штольман воспринял тогда его слова просто как дань вежливости. Но кто же знал, что именно он найдет раненого Штольмана в глухомани в захудалой усадьбе, неожиданно свалившейся ему на голову в качестве наследства от какого-то дальнего родственника, которого Сан Саныч еле помнил. Вернувшись в Петербург, Сан Саныч, будучи человеком осторожным и дальновидным, пригласил в самый изысканный ресторан одного из приближенных Владыки, с которым он время от времени бражничал, и попросил о небольшом одолжении. Не прошло и недели, как на батюшку из забытого Богом прихода свалилось невиданное счастье в виде нового места службы. — Виктор Иванович, а можно спросить, как Вы вообще узнали о нас с Анной Викторовной? — Штольман начал теребить свою многострадальную левую манжету. — Аня проговорилась, случайно… Да вы хоть знаете, на что она была похожа, когда Вы пропали?? То рыдала как белуга, то сидела как болванчик туда-сюда качалась. Она вообще несколько дней почти ни на что не реагировала, не разговаривала, только да и нет, да и то невпопад… Мы уж думали, что она с горя помешалась… У Штольмана сердце стало обливаться кровью. Бедная его Аннушка! Она ведь ему ничего не говорила. Только сказала, что молилась за него да все глаза выплакала… Да, в ночь венчания она выглядела измученной, но он не думал, что все было так ужасно. Еще ужасней, чем когда она пришла в участок после ее похищения адептами. У него до сих пор стояла в глазах та жуткая сцена. Его Аня, вся в рванье, полуживая, замершая и не в себе… Он пытался ее утешать, как мог, но не находил правильных слов от переживаний за нее. А когда она стала срывать с себя платье, то ему и вовсе стало дурно. Он прижимал ее к себе изо всех сил, пытался удержать и, казалось, сам сходил с ума от боли за нее… В тот момент он знал, что убил бы любого, кто посмел ее обидеть. Слава Богу, она отошла и уже на следующий день вела себя вполне адекватно. А здесь — несколько дней в прострации… И не известно, вернется ли к ней разум… От картины, нарисованной отцом Анны, у Штольмана сдавило горло, и что-то влажное скатилось по его щеке. — Поплачьте, поплачьте, Яков Платонович, Вам полезно. А то мы с Машей все свои слезы уже давно выплакали, — без тени сочувствия сказал Виктор Миронов. — И вот дни идут один за другим, а Аня все в своем трауре… И тут смотрю, что-то в ней уже не так. Вроде как жизнь к ней стала возвращаться, даже Маша заметила. Я ведь свою дочь хорошо знаю, она не такая, чтоб Вас так скоро забыть и из головы выкинуть. Значит, сообщил ей кто-то, что Вы живы, оттуда и тяга к жизни появилась. — Я к ней записку отправил с проверенным человеком, как только пришел в себя после ранения. — Так Вы ранены были? — Миронов отметил, что Штольман не просто исчез из жизни Анны, а у него на то были, как говорят, смягчающие обстоятельства. — Был, — кивнул Штольман. — Поэтому раньше и не мог сообщить Анне о себе. — Ну так вот, думаю, живы Вы, значит. С одной стороны — хорошо. А с другой — дальше-то что? Ей-то потом как? Ведь ясно как день, что она Вас любит, очень любит, если так по Вам убивалась… А на что она могла рассчитывать? На то, что она будет одной из многих в Вашем бесконечном списке? Это же сколько ей еще страдать потом. Решил, будь что будет, поговорю с ней начистоту, чтоб потом ей еще больнее не было. Пусть уж лучше все сразу отболит. — Виктор Иванович, Вы о чем? — не понял Штольман. — Да все о том же! О том, что слава о Вас как о волоките вперед Вас в Затонск прибыла! О том, что у Вас романов не перечесть! О том, что Вы не женитесь, даже если в гостнице с дамами ночи проводите! — Ах, вот Вы о чем… Ну, будем откровенны, на таких, как Нежинская, не женятся. Там и до и после меня кандидатов немало было, и что-то никто на ней жениться не спешил. Знаю, непорядочно так говорить о бывшей любовнице, но что есть, то есть. — Да причем здесь она?? Я про Анну говорю… — Про Анну?? — Штольман оторопел. — Яков Платоныч, Вы же были у нее в гостинице в ту ночь. Только я очень надеялся, что Вы ее не тронули… Но в то, что у Вас с ней совсем уж ничего не было, никогда бы не поверил. Иначе с чего бы ей после Вашего исчезновения разум терять? Ведь явно не поцелуем руки дело закончилось… Для Вас-то такое ничего не значит, а для нее? Вот и ждала бы Вас, надеялась, что Вы с предложением руки и сердца появитесь. А ждать-то этого вечно можно было. Ну я и сказал ей, чтобы не питала напрасных надежд, что Вы ее руки просить придете… А она, видно, защитить Вас хотела и выдала, что, мол, этого уже и не нужно… Штольману показалось, что ему не хватает воздуха. Он ослабил галстук. — Виктор Иванович, можно я присяду? Что-то мне нехорошо… — А уж как мне-то нехорошо было! — резко сказал Виктор Миронов и сел сам. Когда отец Анны радушно встретил его, Штольман понял, что это неспроста. Или Виктор Иванович сам догадался о чем-то, или Анна все же сказала ему о том, что они тайно женаты. И тот просто сделал хорошую мину при плохой игре, чтоб не расстраивать Анну и не давать Марии Тимофеевне повода для истерики. Но он и представить себе не мог, что Миронов мог знать (или хотя бы догадываться) о том, что произошло между ним и Анной в гостинице. — Виктор Иванович, я знаю, какие про меня ходят слухи. Но к моим отношениям с Анной это не имеет никакого касательства, она для меня все, вся моя жизнь. Я и выжил только потому, что любил ее и знал, что она меня любит. Вы, наверное, правы, если бы между нами вообще ничего не было, она бы, как Вы говорите, вряд ли так обо мне убивалась, — честно сказал Штольман. — И мне очень больно слышать, что она так страдала, я об этом ничего не знал. Я бы все отдал, чтобы избавить ее от подобных мук. И я бы не мог скомпрометировать Анну, а затем бросить ее, что бы про меня ни говорили, — то, что произошло в гостинице, у него язык не поворачивался назвать соблазнением или иным дурным словом. Он любил Анну и сделал ее своей женой. Женой. И никто не заставил бы его думать по-другому. — Да, я знаю, что поступил не так, как следовало бы. Что говорить, низко поступил. Я прекрасно понимаю, что прощения у Вас просить бессмысленно, такое не прощают, да я и сам себя никогда не прощу. От Вас я снесу все, что угодно, любые слова и выражения, любое отношение к себе. И Вы будете правы. Но я очень люблю Аню и не хочу, чтоб кто-нибудь когда-нибудь упрекал ее в том, каким образом она вышла замуж. Даже если это и ее родители. И я Вас очень прошу, повлияйте как-нибудь на Марию Тимофеевну. Анне и так досталось больше, чем другие смогли бы выдержать. Не нужно ей еще больших переживаний. Пусть для нее все неприятности останутся в прошлом. У нее начинается другая жизнь… «Вот так поставил на место зятек…» Виктор Иванович почувствовал уважение к Штольману, хотя до этого ему хотелось пустить в ход кулаки, по-простецки, без всяких дуэлей… — Да я и без Вас это знаю… — Виктор Иванович, я отдаю себе отчет в том, что я — не тот избранник, которого Вы бы хотели видеть рядом со своей дочерью. Но я постараюсь сделать все, чтобы Анна была счастлива со мной. — Яков Платонович, я из Вас всю душу вытрясу, если Вы будете моей Ане плохим мужем. И не посмотрю ни на чины, ни на должности… Штольман знал, что его тесть не шутил, Миронов из-за дочери был способен и не на такое. Но он был уверен, что у Виктора Ивановича никогда не будет для этого повода.