Щенячья возня

      «Щенячья возня» — сказал Кальт. Так или нет, но вечер выдался напряжённым.       В межсезонье смеркалось на удивление быстро, поэтому он решил срезать путь. Дорога предстояла муторная, с двойной полосой препятствий. После дождя суглинистый склон слегка развезло. Перепрыгнув рельсы, Хаген немного побалансировал на клавишах шпал, расслабленно вглядываясь в нежно рдеющую закатную даль. Ветка была запасной, грузовые составы тянулись в обход через Кримдероде, и всё же…       Конечно, он сделал ошибку.       Увлёкся, как выразился бы доктор Зима.       — Йорге-ен? Ах, вот ты, юркий солдат!       Сердце прыгнуло — и упало, он рванулся; чавкнула грязь. Тень заступила закат. «Попался!» — кобура ускользнула, и р-раз, смешок, потянулся и медленно как в приторможенном кадре — два, укололся о спицу. «Да, вот так!» В сумерках он узнал говорящего: Йегер, гипсовый Франц. Снова смешок, снисходительный, от которого захолодело внутри. Глина тугими верёвками опутала стопы.       — Пф-ф. Не дёргайся. Я тебя успокоил.       — Что? Что ты…       Уже падая, он ощутил сильный рывок: ветер перевернул невесомое тело. Поникшей листвой заволновались кусты, произнося его двуединое имя на разный лад (юр-ген, йор-ген), снова и снова. И снова…       Так начиналась ночь.

***

      — Ещё в ягдташ меня засунь.       — Что?       — Тащишь меня как рябчика. Как… принцессу.       Франц хмыкнул. А поразмыслив, выругался — грязно, замысловато. От его мощной в обхват шеи пахло железом и красным вином. Порохом. Призовым генофондом. Хаген представил белокожих рейнских парней, обритых наголо завоевателей мира, с одинаковой легкостью готовых вскинуть себе на плечо вещмешок или куль пшеницы.       Рейнских. Ложная память. Тру-ля-ля…       Он хихикнул.       — Поплыл, солдат? — сказал невидимый Франц. В протяжном голосе звучала насмешка. — Потерпи, не блюй, скоро приедем.       Он упруго скользил в темноте, пользуясь ночным зрением хищника. Почему-то тот факт, что добыча может запустить зубы в яремную вену, заботил его до странности мало. Яремная вена. Где-то у южного полюса, между Дендермонде и Траумом. Хаген вдруг понял, что растряс даже основы физиологии.       Накачал меня. Отравил… и ладно.       Легковесность позволяла не думать. В последнее время он устал от шуршания мыслей, этих жерновов, перетирающих пустое в порожнее. Может быть, немного пустоты в голове — как раз то, что требуется? Туп-туп. Вдох и выдох. В темноте очертания зданий сливались в чёрный зубчатый ком; яркий софит «Абендштерн» то приближался, то удалялся, и он почувствовал, что в самом деле плывёт.       Он буквально на секунду прикрыл глаза. А когда открыл — вверху оказалось небо, иссиня-серое, с пепельными обрывками туч. Охотник возился рядом, тяжело топтался, ворочая застрявшую дверь; та не поддавалась. От влажных прогалин тянуло не по-осеннему крепкой стужей, близкими заморозками.       — Сейчас, — бормотнула тень. — Погоди. Н-ну… А, вот…       Что-то зашуршало. Небо дёрнулось, перекосилось и поехало внутрь, как на каталке. Потом в спину с размаху врезалось твёрдое, скрипнувшее пружиной матраса. Что, по-видимому, и означало — «приехали».       Вспыхнул свет.       Сквозь налившиеся слезами багровые щели век Хаген увидел искажённый овал лица, раздавшийся до масштабов вселенной. Наплыв, крупный план; запах вина стал явнее. Совсем близко сверкнули латунные пуговицы. Всмотревшись, Хаген заметил значки, воронёную жесть медали — Франц не терпел пустых орденских плашек.       — Эй, рябчик, спишь? Ты как — ещё жив?       Хороший вопрос. Ах и сволочь!       — Ещё бы! — хрипнул Хаген.       Подобрался — и бросился, целясь оскалом в ненавистное горло.

***

      Они катались по полу, рыча и кусаясь, дёргая друг друга за волосы. Окончательно потерявшись в адской мешанине кулаков и коленей, Хаген заботился лишь о том, чтобы бить сильнее. Куда — второй вопрос. Сердце грохотало как товарный состав. В суматохе кто-то задел выключатель: темнота обрушилась как полотняный мешок и стала кромешной.       Сопнула — и вдруг поползла, липкими горячими пальцами…       — Э, э, ты чего? Отпусти!       От шока голос пресёкся. Хаген ворохнулся, но тяжесть, навалившаяся на спину, не исчезла, напротив, умножилась в весе. Его медленно расплющивали гранитной плитой. Однако хуже было то, что творилось внизу. Может быть, Франц, как водится у охотников, таким образом проверял жирность добычи, но низ живота свело как пружиной.       — Взбесился? Я тебе что — педераст?       Затылок обожгло фейерверком:       — Придурь, что ты несёшь! Чтоб ты знал, у меня абонемент в салон Маргарете. Любимый клиент. Партийная скидка и афф… автограф на память. Спр-р… спроси хотя бы… да хоть у кого.       — А? Тогда зачем ты…       Но он слегка успокоился, и сердце покатило ровнее. «Автограф», точно. Ставший жупелом всех респектабельных публичных домов. Сама мадам Маргарете однажды стукнула во Второй Департамент, он вспомнил этот скандал. Солнце Франца тогда на пару недель ушло с горизонта, а канцелярские зубры, умеющие трактовать даже мимику горных пород, шушукались, что доктор Зима озабочен. Зол — и весьма, весьма озабочен.       Вот именно. Но тогда — почему?..       — Это совсем другое, — возразил Франц. По интонации чувствовалось, что он улыбается.       — Другое? Ты их кусал, увечил. Думал, никто не узнает? Пьяный скот!       — Узнали — и что? Они же как овечки из сахара, пасхальные агнчики. А вот ты — твёрдый, солдат. Не вырывайся, всё равно будет больно. Но так-то — больнее.       Он засмеялся, надавливая гранитным локтем на поясницу — жестоко, нарочно, обжигая дыханием:       — Слышшь, ты! Будешь кричать?       — Н-нет, — белея от ненависти, процедил Хаген.       Ещё чего не хватало! Чтобы остроумцы из сопровождения придумали парочку хорошеньких прозвищ и тут же разнесли их по ушам? Молве, как известно, тормоза не приделаешь. А уж после — кривые ухмылочки: «тю-у, группенлейтер», свист: «мальчик розу увидал…», корректное сочувствие Илзе и некорректное — Морица, и самое катастрофичное, стыдное — брр-р! — взгляд Кальта, васильково-непроницаемый, с толикой лёгкого недоумения…       Ни за что. Нет, нет! Лучше сдохнуть!       Он обнаружил, что в клочья изгрыз губу.       Словно в насмешку снаружи донеслись голоса.       — Трам-па-па-пум. Трам-па-да-бум. Да бум-м!       Судя по стукам, их обладатели шли, покачиваясь. Меланхолический жидкий тенорок выводил любимую застольную песню Лидера, традиционно исполняемую на фестивале Бирфест — «Пива сюда, или я упаду». Ему подтягивали кто во что горазд. Особенно отличался бас. На словах «и опрокину весь трактир» колоратуры порхнули к небу и обрушились наземь, прихватив кого-то из хора.       «Патрульные-отпускники, — понял Хаген. — А может, гвардия. И тоже навеселе».       Захрустел гравий. «Сюда пошли», — сказал тенор-любитель. Неуверенно позвал: «Петер? Ты где, Петер?» Молчание. «Никого, — жирный бас. — Ни пса здесь нет. Давай скорей, дождь уже».       Дверь задергалась.       Франц длинно фыркнул — и вдруг забился в беззвучных конвульсиях, колыхая матрас. Что за бред? Хаген с ужасом понял, что и его разбирает. Он истерически захихикал, уткнувшись в подушку, чувствуя, как охотник вторит ему. «Наваждение. Да что ж сегодня за день?» В том, как они барахтались, сцепившись как примагниченные столовые ложки, было что-то из детства, полузабытое, от школы и позже — от учебного лагеря. Общая тайна, неизвестная старшим. И стыд. Невероятный, уничтожающий стыд.       — Ну, пусти же, скотина! Ты что, спятил? Пожалуйста, не надо, я не…       — Тише, — жарко шепнула темень. — Тихо, мой славный. Сможешь вести себя тихо?       Да? Или нет? Или…       — Да, — сказал Хаген. — Уй! Н-нет! Н-н…       Вскрикнул и вгрызся в перчатку, которой Франц заткнул ему рот.

***

      «…голова твоя — чистое золото, живот — изваяние слоновой кости, голени твои — мраморные столбы, поставленные на золотых подножиях…»**       «Откуда я знаю эти слова? — туманно думал Хаген, вслушиваясь в бормотание, сопровождающее ритмичные толчки. — Ведь я же знаю… знаю…»       Тело охотника скользило в нём как по маслу, с равномерной неумолимостью поршня надавливая, ударяя, отступая и ударяя опять, раз за разом, ещё, сильнее. Резко звякали латунные цацки. Это продолжалось столетие.       — Сними… св-вою шкуру…       — Чего-о?       Он сжался, ожидая пощёчины. Но её не последовало. Просто движение вдруг прекратилось. Затрещало сукно, взвизгнули молнии: Франц раздевался. Одной рукой придерживал добычу за шкирку, другой — остервенело дыша, стаскивал китель, пахнущий виноградом и кровью.       — Так? Солдат, так? Больше нравлюсь — так? Да отвечай же, дрянь, дрянь!..       Хаген молчал.       Грязь, ничего кроме грязи. Каждый тычок приходился в новое место. С отвратительным хрустом ломались стержни души и тела, а боли почти что и не было. Он явственно видел лицо, как будто оно парило внизу — гипсовый экстатический слепок, глаза полуприкрыты, на скулах — пятна румянца. «Мразь, всё мне порвал». С трудом представляя «всё», Хаген попытался вслепую оценить повреждения. Воображение дорисовало картину: взрытую, побагровевшую плоть, трещины и ошметки, красную слизь в зиянии распахнутой раны. Ох, дерьмо! Он хотел подвинуться, но не было сил. Онемение, охватившее нижнюю часть тела, напоминало болотную воду, распирающую, мерзко- и жгуче-живую. Да ещё этот стук!       — Больно…       Франц зарычал. Но послушно замедлил темп.       Не сложнее, чем управлять самоходкой.       «Ты меня не сломаешь, — подумал он. — Нет, не сломаешь». Он почувствовал, что толчки ускорились, но, что удивительно — стали нежнее. Видимо, Франц решил растянуть удовольствие. Или… Мысли петляли кругами. Дождь. Там, на улице, гуляки болтали про дождь.       Много воды. Волны расходились, пенясь барашками. Пузырьки на воде говорили о том, что дождь зарядил надолго. Но он видел лиловатое лукавое небо и вереницу воскресных лодок на Шпрее. «Всё то — не со мной, — сказал он себе. — Я же здесь». В полусознании рывками всплывали: чайные розы на скатерти, уводящая вдаль лента шоссе, ревущий мотор, церковь и треснувший лик, позеленевший от времени; и снова, кругами — небо, земля, вода. Время. Малая стрелка подползала к пяти. Значит, сложил он, всё то длилось часами.       — Liebe, — вырвался гортанный голос, чистый, незнакомый. — liebe… mein…       Хаген замер. Кто это сказал?       — Liebe, — шепнул он для проверки.       Гранитная плита задрожала. Взмолилась:       — Ещё!       — Liebe, — толкнулся назад.       — Ещё… Йорг… сол…       — Что?       — Скажи… ещё…       — Liebe. Мойкапитан!       Видимо, он угадал пароль. Или отзыв. Что-то, обвившись, вжалось, вздрогнуло — и оплеснуло огнём, глубоко внутри. Расширив глаза, он слушал, как умирает статуя.       Потом наступило спокойствие. Бегучий огонь прыгал по стенам, высвечивая шкафы, баллоны, плакаты. Рядом с дверью остановился фургон. Посигналил, сзывая своих. Подождал, чихнул и так же неторопливо уехал, раздвигая фарами ночь.       — Ты сказал, — тихо прошелестел неузнаваемый голос. — Ведь сказал?       — Ничего я не сказал.       Вот она — сладкая минута мести. Но он не смог ей насладиться. Чудовищные клещи сжались так, что заскрипела грудная клетка. Страшная боль пронизала внутренности, насаживая их на шомпол. Франц захрипел — от гнева и ярости, и прогнозная машинка в голове Хагена со щелчком выдала единственно возможный результат: «Убьёт меня, если я не…»       — Мой капитан.       — Да… так…       Нажатие слегка ослабло. Текли секунды. Ночной свет леденцово синел в окне, постепенно бледнея.       — Спи, — тяжело выговорилось над ухом. — Я устал. И ты тоже. Скоро уже утро.       «Он меня не убьёт, — понял Хаген. — Сегодня. А утром… посмотрим ещё, что будет утром». Одна мысль завладела его сознанием. Он вертел её так и сяк, пока не понял, что это возможно. Тогда свинцовая усталость обняла его изнутри. Он смежил веки и медленно покатился вниз, а Франц лежал на нём беззвучно и мёртво, как тёплый, но уже остывающий надгробный камень.

***

      Когда он вновь открыв глаза, то обнаружил, что уже рассвело.       Тяжесть за спиной мирно сопела: охотник спал, так и не выйдя напоследок из того, что считал по праву своим. Время действовать. Хаген аккуратно скользнул вперёд и рухнул на пол, запутавшись в приспущенных брюках. Осторожно! Клацнула пряжка. Франц застонал, его рука метнулась по опустевшему месту и снова опала. Кажется, у него был жар.       Интересно, что ему смеет сниться?       «Разве важно? — устало спросил кто-то внутри. — Теперь-то».       Конечно, нет.       Переворошив смятую одежную груду, Хаген нащупал рукоять выкидного ножа. Вот оно. От лезвия исходила тёмная, хищная сила, воскрешая в душе что-то безвозвратно забытое. «О чём я забыл? — он сосредоточился, совершая усилие, чтобы собрать воедино. — О гордости? Чувстве достоинства? Выроненном впопыхах, между рабочими буднями, побоями, совещаниями, лагерной гнусью и надеждой — вечной надеждой, которая никогда не оправдывалась. Господи!» По коже пробежала волна.       Дождавшись прилива, он сглотнул — и быстро, не давая себе опомниться, приставил острие к ямке между ключицами. Лежащий всхрапнул. Его глаза распахнулись, явив бессонную ширь зрачка.       — Сволочь. Ага? Сдохни!       Не так. Слабо.       — Ненавижу! С-се… Тебя! Тебя…       Под ресницами дрогнула тень. Если бы враг шевельнулся, всё было бы проще. Но он словно оцепенел, а взгляд был трезвым, тревожно-синим, пробуждённым и абсолютно осмысленным. «Давай», — разрешили веки. Почему? Неужели Франц понял, что проиграл? Или потому что:       «Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною — любовь»?       — Сволочь ты! За что? Что я тебе сделал?       Франц молчал, как прежде молчал он сам. Не пытаясь ни оправдаться, ни защититься. Он лежал на боку и всё равно казался надгробием, только глаза разгорались всё ярче, будто силились что-то сказать.       — Господи, — прошептал Хаген.       У него не было слов. Только чувство, что его опять обманули. Хуже, чем раньше.       С омерзением отбросив нож, он встал и, путаясь в штанинах как в спадающих простынях, поволокся к двери. Всё расплывалось. Во рту пахло отрыжкой, зверски болели отбитые внутренности. «Ремень», — подсказали сзади. Точно. Он затянул ремень.

***

      За ночь заметно похолодало.       Белесая дымка тумана глодала кровли фабричных зданий. Небо на востоке уже облилось стеклянисто-стыдливым заревом; воздух состоял из мельчайших искрящихся нитей — предвестников бесснежной зимы. Даже на таком расстоянии все силуэты вырисовывались зримо и чётко. Из труб струился хрустальный дымок. Как заворожённый, Хаген смотрел на город, утонувший в низине, а город смотрел на него.       Что он видел? Что все они увидят — теперь?       Заскрежетали петли.       Наружу выполз охотник; пошатываясь как пьяный, привалился к стене. Выглядел он дерьмово. Словно это его возили мордой по вонючим подушкам. Щёки горели, от сгорбленных плеч за милю несло поражением, и Хагену вдруг открылось: он болен, смущён и дико растерян, как позже — редчайшее зрелище! — будет растерян доктор Зима. При условии, что тому донесут.       Вот только кто? Не я. А вообще — ничего и не было.       Ни-че-го.       Воздух был сладок и воздух пел.       «Не убоюсь никакого зла» — откуда это? Ложная память. Хаген вздохнул и тут же поморщился от спазма в кишках; живот, грудь — всё тело превратилось в одну звенящую рану. Кто там бренчал о цимбалах? «Пора привыкать, — едко подумал он. — Если уж щёки мои — цветник ароматный, и кровли домов наших — кедры, а потолки, стало быть, — кипарисы… Второй шанс. Нет, но какой же я дурень! А? Просто до изумления неисправимый дурак…»       Впрочем, я ли один?       Гипсовый тролль сидел неподвижно, понурившись, свесив плети рук между огромных коленей. От скульптурности этой позы веяло чем-то знакомым.       — Дашь леденец?       Плечи вздрогнули.       — Значит, нет. Ладно, переживу.       Внезапно он услышал тонкий протяжный свист. Пауза. Снова такой же звук — ближе, басовее. А дальше — задрожала земля, запрыгали мячики; какая-то тень замелькала в обрешеченных арках между складами, в проёмах пакгаузов. Синее — светлое, чёрное — светлое…       — Что это?       — Что?.. — Их голоса прозвучали одновременно.       Взметнувшийся ветер рвал паруса. Воздух гремел кувалдами, и ничего было нельзя разобрать. «А-э-эд!» — воскликнул Франц, вдруг оживившись. — «Чего?» — Хаген увидел дикое от натуги лицо, шальные глаза. — Э-а-иии-а!» — «А? Откуда?» — Они сдвинулись так близко, что практически сшиблись, но слышали только его.       Поезд! Донорский экспресс из Пасифика!       «А-а-а!» — вскрикнул Хаген, чувствуя ярость знакомой пружины; вскочил, развернулся — и ветер запел в разжатых зубах. — «Ненавижу! Ты понял, зверина? Зверь!» — с размаху хлобыстнул по щеке. Франц перехватил его руки. Жмурясь, качнул головой. Меловое лицо — порозовевший лик истукана — на миг очистившись, стало скорбным, бесконечно несчастным; потом, постепенно мертвея — тёмным и страшным; он тоже воздел кулак и всё полетело, загрохотало к чертям…       — Ненавижу-у… тебя… тебя…       Скорый «Альтенвальд-Зоннентаг» номер FDt20/20 давно оттрубил и ушёл, а чучела никак не могли уняться — рычали, плевались, хрипели, с первобытным ражем тёрли друг друга в грязи. Их, наконец, заметили, стёкла-хамелеоны запотели от прижатых носов. Эй! Что случилось? Дуэль? Пьяная драка? «Щенячья возня», — хмыкнул кто-то, а барышня Эльза, медсестричка, прижала пальцы к кудрям: «Божечки, они же поубивают друг друга! Растащите их! Петер, может, выстрелишь?» «В кого?» — уточнил охранник и сам заржал своей непритязательной шутке.       Мудрее всех оказался тенор-любитель — лаборант из вирусной группы Торвальда. Он почесал объёмное пузо, поправил халат и, подняв заросшую бровь, сказал своему напарнику — жирному басу:       — Глянь-ка! Похоже, эти двое тоже всю ночь напролёт резались в скат.