Преддверие Великого

Над темной глянцевой поверхностью Незамерзающего озера в синих полупрозрачных сумерках клубился густой молочный туман. Многочисленные новогодние фонарики, щедро размещенные вокруг школы, медленно парили в воздухе стайками, словно крохотные золотистые феи. Под их теплым светом снег искрился и переливался россыпями самоцветов. Иван Брагинский, переворачивая прочитанную страницу, поднял взгляд на окно и засмотрелся на сказочный вид. Подперев голову рукой, он умиротворенно вздохнул. Он считал, что Дурмстранг всегда красив, но зимой особенно великолепен. Только вот немного досаждали сквозняки на верхних этажах – руку тут же лизнуло холодком, стоило рукаву сползти, обнажая бледное запястье юного мага, на котором очень рано, уже к исходу четырнадцатого года жизни, проявился Знак. Полукруг подсолнечника, будто бы зло вырисованного художником, не доискавшимся никаких красок, кроме черной: гипнотическая спираль сердцевины, хищные контуры остроконечных лепестков… Кому-то символ на руке Ивана, несмотря на всю красоту и изящество выверенных линий, мог показаться страшным, а то и зловещим. Может быть, даже сардонической усмешкой судьбы, отмечающей родственные души особым Знаком, что обычно проявляется в пятнадцать-семнадцать лет, ну, к восемнадцати так точно. Ведь какую любовь или дружбу может принести такой Знак?.. Брагинскому его Знак, впрочем, нравился. И он точно знал, какую дружбу или, может быть, любовь он может принести – Великую. Именно так, с большой буквы. А как иначе? Иметь родственную душу – редкость. Многие считают, что это дар, бесценный дар, и отчаянно мечтают о таком. А кто-то наоборот говорит, что это проклятие, страшнее которого на свете нет. Но ему ли, Ивану Брагинскому, лучшему в Тёмных Искусствах среди всех учеников Дурмстранга за последние полвека, бояться проклятий? Он еще в прошлом году написал о них смелую и интересную теоретическую статью. Ее опубликовали как раз под самое его шестнадцатилетие в Ежегодном Альманахе Пытливых Изысканий, в разделе студенческих проектов и исследований старшекурсников. А краски у цветка появятся, когда они с его родственной душой сольются в крепком объятии. В коридоре послышался топот. Иван поморщился: так самоуверенно и по-слоновьи размашисто может стучать сапогами только его сосед по комнате Гилберт Байльшмидт. Брагинский снова уткнулся в книгу, поспешно одернув рукав – нечего Гилу знать о его Знаке и зубоскалить: «Когда замуж выходишь, а?» - Все киснешь, книжный червь? – громогласно вопросил Байльшмидт, ворвавшись в комнату и принеся с собой запах зимы и забористого магловского табачка, который Мичо и Драган любят выменивать на всякие мелкие штуки. Значит, курил во дворе или на открытой галерее. Как Гилберт может курить, будучи игроком в квиддич, Иван не понимал – это же вредно для спортсмена. Тренер тоже не понимал, но Гил курил. Получал по ушам от тренера, родителей и младшего брата, а потом снова курил. В знак протеста. А еще был лучшим охотником в команде – это уже по велению души. Не подозревая, что сосед думает о нем, и не дождавшись ответа, Байльшмидт между тем решил привлечь к себе внимание сам: подошел к Ивану и, выхватив книгу, небрежно осведомился: - Че читаем? – пробежав глазами по строкам, он усмехнулся и нарочито слащаво зачитал: - «При встрече эти половинки охватывает удивительное чувство привязанности, близости и любви, что они поистине не хотят разлучаться даже на короткое время»! Что за розовые сопли про родственные души, Брагинский? - Это «Пир» Платона, - холодно заметил Иван и попытался забрать книгу, не вставая со стула. - Это не оправдание! – оскалился Байльшмидт, вскинув руку с книгой над головой. Он хотел отпустить скабрезную шутку, но слова застряли в горле, когда сосед вскинул на него пышущий негодованием взгляд. Когда Иван смотрел так, и в фиалковой глубине его глаз шевелились льдистые тени – не зловещие, но зловеще могущественные – Гилберт терял запал. Его наполнял первобытный страх, подсознательное опасение, впитавшееся в кровь магов древних времен при столкновении с тем, что позже назовут Темными Искусствами. А еще – благоговейное восхищение. Иван вяжет на спицах, словно престарелая ведьма, смотрит на мир глазами большого ребенка и может расплакаться сильнее девчонки над грустным моментом фильма. Но внутри тошнотворно сладкого пряничного домика скрывается такая сила воли, что темные чары покорны ему как вышколенные псы – тогда как его, Гила, всю жизнь учат, что они капризны как дикие кошки, и прежде, чем он их подчинит, они подчинят его. Поэтому он так хорош в защите от Темных Искусств – он не хочет никому подчиняться. Сунув книгу в руки Брагинскому, он скомкано буркнул: - На и не дуйся. Подумаешь! - Спасибо, - все еще натянуто, но уже не так холодно отозвался Иван. - Ты на праздник-то пойдешь? – осведомился Гилберт, помолчав. - Конечно! – тени в глазах Брагинского прекратили свой зловещий танец, и ответ прозвучал донельзя жизнерадостно, несмотря на легкое недоумение в голосе, будто Иван задался вопросом, как вообще можно не пойти. – А что? - Яблочные штрудели в спальню тырим вместе и делим пополам, - выдал Гил деловое предложение относительно самой вкусной, но по каким-то загадочным соображениям поваров самой малочисленной выпечки. - Не «тырим в спальню», а «берем на дорожку», - важно возразил Иван, - и тогда я в деле. Байльшмидт широко усмехнулся: все-таки Брагинский отличный парень, когда захочет. Если бы не его заскоки, был бы воплощением идеала – Гил представлял себе таким свою родственную душу. Знак его избранности судьбой уже показался – не то что у некоторых неудачников! Гилберт пока не спешил его демонстрировать – ждал, пока символ проявится целиком. Хотя его рисунок уже можно было понять. Какой-то цветок с острыми, как стрелы, лепестками. Беззлобно препираясь с Брагинским на пути в зал, кто из них в новогодних колпаках больше похож на гнома, Гил на секунду замер между десятой и одиннадцатой ступенями лестницы и загадал желание: пусть в будущем году цветок раскроется до конца. И станет цветным.