Да святится имя Твое

блестят от пламеня свечей красным капли крови, стекающие по белым запястьям; дрожащие руки взмывают в воздух в жесте негодования, чтобы через миг сложиться в молитве; хриплый, срывающийся голос остервенело повторяет «Отче наш», спотыкается на середине и начинает сначала. руки сжимают потрепанный молитвенник, открывают его на странице с побуревшими от запекшейся крови разводами и захлопывают книжонку, возвращаясь в исходное положение. глаза бегают по комнате, возводятся к потолку; веки дрожат. ты стоишь на коленях, обращаясь к Богу, читаешь молитвы одну за другой, выдыхаешь «прости, Господи», пока кровь застывает на твоей коже. я не желаю смотреть на это; частые картины твоих безнадежных метаний в стенах церкви настолько врезались в память, что я воспроизвожу все сам, в своей голове, не открывая глаз. с каждым разом это дается все легче. ты продолжаешь молиться, обращаясь к образу Христа, пока голос не сядет совсем; яростно отбрасываешь молитвенник в сторону, от чего тот чуть ли не рассыпается; в отчаянии склоняешь голову к полу, сжимая крест на своей шее и позволяя слезам течь по щекам. мы здесь совсем одни. звуки рыданий глухо заполняют церковь, а я не подхожу тебя успокаивать. слова вырываются из тебя обрывками, я разбираю в них лишь «Святая Мария, Матерь Божия; Отче наш, да святится имя твое; во имя Отца и Сына…». задыхаешься от слез, пока я стою, не раскрывая глаз. я столько хочу тебе сказать, но ты больше не слушаешь. я хотел бы прикоснуться к тебе, но ты разозлишься. тронул бы твое плечо, провел по шее кончиками пальцев, остановился на мокрых скулах, чувствуя, как ты начинаешь сильнее дрожать. ты бы оттолкнул мою руку, даже не посмотрев на меня. а мне бы хоть раз снова заглянуть в твои глаза, сияющие от счастья! но ни тебе, ни мне никто уже не поможет. даже если Христос — спаситель, нас он уже не спасет. я знаю, что времени осталось всего ничего. открываю глаза — передо мной снова ты на коленях, метающийся в агонии отчаяния, кусающий окровавленные руки, утирающий слезы, рыдающий, рыдающий, рыдающий; ты — подстреленный зверь. вздох — замираешь, не прекращая хрипеть и сбивчиво дышать. ползешь по холодному камню, хватаешься за молитвенник, будто утопающий за протянутую ему с берега руку помощи, раскрываешь и снова заходишься в плаче. наручные часы показывают без семи минут шесть. подрываюсь к тебе, падаю на колени, хватаю руками трясущиеся плечи, а ты мотаешь головой, роняешь книжонку, утыкаешься в мою шею и севшим голосом шепчешь молитвы. ты больше не злишься — знаешь, что поздно, позволяешь себе сжать в своих ладонях мои, но не поднимаешь глаз. зарываюсь носом в волосы, чтобы в последний раз ощутить их терпкий запах, молчу и беззвучно плачу вместе с тобой. замираешь, когда слышишь шаги. наступившая тишина нарушается снова, когда двери резко распахиваются, впуская внутрь людей в темных одеяниях. я встаю на ноги, утираю слезы покрасневшим от твоей крови рукавом белой рубашки, когда к тебе, все так же недвижимому, подбегают, хватают под руки и, заставив подняться на ноги, тащат прочь. время будто бы замедляется, становится вязким, и я смотрю тебе вслед, жалея обо всем, что не успел сказать. ты вырываешься. отчаянно, собрав последние силы, отпихиваешь мужчин по обе стороны от тебя, бросаешься ко мне, срываешь со своей шеи крест и, вкладывая его в мою руку, целуешь порывисто, почти невесомо. в последний раз нарушаешь правила, в последний раз я чувствую твое дыхание так близко, в последний раз осмеливаешься посмотреть мне в глаза: на долю секунды улавливаю оттаявший, узнающий взгляд, почти такой же, как несколько лет назад. качаешь головой и исчезаешь. я стою, уставившись на дверь, за которой ты: настоящий, несчастный, навсегда обреченный обращаться к Господу, не получая ничего взамен. на улице рассветает. встаю на колени перед образом Христа, выуживая из памяти молитву:

«Вечный покой даруй усопшим, Господи, и да сияет им свет вечный. Да покоятся в мире. Аминь.»

блестят от пламеня свечей красным капли крови, стекающие по белым запястьям; дрожащие руки взмывают в воздух в жесте негодования, чтобы через миг сложиться в молитве; осколок разбитого витража заброшенной церкви лежит на каменном полу. да святится имя Твое — не Господне. в Рай нас не пустят, но в Аду мы обязательно встретимся снова.