Mafia slut

Девушка скучающе перебирает разложенные на столе фотографии со смазанными на них лицами, в очередной раз пытается вглядеться в расплывающиеся черты и опять безуспешно. Напротив сидящий Тэхён также скучающе затягивается сигаретой, выдыхает дым и следит, как его раздувает по комнате ветер из открытого окна. Переводит свой взгляд на бледное лицо, брови сведены, руки подрагивают ещё до конца не отойдя от последнего приступа. «Ей бы поспать» — думает он, но знает, что организм уже привык к такому наплевательскому отношению своей хозяйки. — Как состояние? — чисто из вежливости интересуется. — Лучше, — Ханна даже глаз не поднимает, все бесполезные бумажки перебирает. — Как давно был последний приступ? — Тэхён наконец ловит тяжелый и уставший взгляд девушки, — Я просто беспокоюсь, — на самом деле — нет. — Несколько месяцев назад, может четыре или пять, — Ханна нехотя встаёт со стула, разминает затёкшую шею и плечи после нескольких часов разбора присланного материала, — Пока препарат помогает, — хруст позвонков противно режет уши. — У него есть побочные действия. Не стоит увлекаться, — Тэхён предполагает возможные последствия, не очень радужные к слову. Но и сам сидит на подобных, только у Ханны от них зависит жизнь, которую волшебные кристаллы продлевают, а у него есть свои кристаллы, которые жизнь забирают, но придают ей особый коктейль из эмоций и чувств. — Как и тебе. Они никто друг другу, просто знакомые. По обоюдному желанию сотрудничают и работают. Тэхёну без разницы на кого пахать, чисто чтобы плесенью не покрыться, а Ханна ценит уникальные качества и высокий класс работы, которую он исполняет. Только такие и выживают в их мире — безумцы, отчаянные сумасшедшие и похуисты. У них много общего и одновременно ничего. Безумный мир связал и поделился своей жесткостью с ними, научил выживать, научил не чувствовать и медленно умирать. — Он, наверно, скоро свяжется с тобой, — фильтр сигареты неприятно обжигает губы. — Сейчас они в тупике. У него просто нет другого выхода, как просить моей помощи, — девушка наливает себе душистый чай, согревает руки, успокаивая демонов внутри. — Почему ты помогаешь им? — Тэхён не уточняет свои слова, потому что ему вроде как без разницы, но интерес подталкивает на небольшой допрос. — Ну надо же как-то разбавлять наше существование, — лёгкая ухмылка и почти нервный смешок. Что-то ломает Ханну изнутри на протяжении всей жизни. Приступы случаются редко, но отходить после них приходится еще несколько дней. Трясучка эпилепсии, боль в мышцах и полное дезориентирование. Препарат сокращает срок реабилитации, но сильно даёт по сердцу и другим органам. У всех них после детства остаются шрамы, у кого-то на теле, а у кого-то на душе, что призраками прошлого отзываются среди тишины ночи. Ханна не жалеет прошлого так же, как и не жалеет тех, кто сотворил это. Мертвых, которые давно рассеяны прахом или кормят земляных червей, не жалеют. Своё правосудие она вершила давно, поэтому жалость — это лишь слово, которое в их мире не имеет никакого значения. — Тогда какой у нас план? — Тэхён своим еле слышимым в тёмной кухне голосом выводит девушку из раздумий. Время близилось к утру. — Якудза. — То есть Якудза? — парень давится воздухом, не понимает абсурдности только что сказанного девушкой слова, смотрит на серьёзное и безэмоциональное лицо, понимает, что шутки давно кончились, — Не… нет, Ханна! — Тэхён подрывается со своего стула, чуть не переворачивая стол, разворачивает девушку к себе лицом, взглядом прожигая. — Только не говори, что испугался. Я не собираюсь в одиночку идти на них войной, и клан господина Мина тоже не хотелось вмешивать, но они сами сделали первый и очень ошибочный шаг, напав на господина, — девушка скидывает с себя руки «подчинённого» и устало плюхается обратно на стул, — Нужно устранить небольшую группировку здесь, в Осаке, пока к ним не прибыло подкрепление из Киото и Токио. Это редкий шанс, но по другому мы просто не сможем вернуться в Корею. Тем более в Сеул мы тоже пока не можем лететь, поэтому оставим это на потом, с Чонгуком обговорим и решим. Тэхён вслушивается, но только скептически приподнимает одну бровь и скрещивает руки на груди, — Что нам даст это устранение? Пока, кроме глупой смерти, ничего не вижу. — Оно нам даст гарантию, что мы вернёмся из Японии живыми и облигации, которые хранятся у них. Когда-то Корея с Японией были партнерами, а знаком и гарантом этого союза служили облигации на крупную сумму денег. На очень крупную. Вернув их, мы разорвём и так несостоявшийся договор о перемирии, вернёмся в Корею, Хан не сможет сделать ничего, потому что у нас на руках будет «гарант», а после Чонгук сам решит, как воспользоваться этими облигациями. Надеюсь, он убьёт Хана, или его убью я, — девушка раздраженно откидывает подальше от себя бесполезные снимки. — Допустим, — Тэ обратно присаживается на стул и тоже отодвигает снимки на середину стола, — Вот мы уже в Корее, Хана убили, облигации на руках, Чонгук должен стать главой. А что тогда Юнги? — А что он? — Ханна непонимающе хмурит лицо, даже усмехается немного. — Что если Юнги как законный наследник не примет такой расклад, если он пожелает стать главой? Что тогда? Я уже вижу, что ты выбрала себе хозяина, но что если твой «фаворит» обзаведётся ещё одним соперником? Блондинка уже в открытую смеётся над словами Тэхёна, чем настораживает его, в воздухе стоит четкий запах безумия, — Юнги не пойдёт против Чонгука, только если умом тронется, — немного прокашлявшись, продолжает Ханна, — Очень сомневаюсь, что он горит желанием стать главой клана. Кое-кто работал над этим не один год. — Чонгук? — Тэ не понимает, кому от этого есть выгода. Весь смех испаряется, оставляя за собой противное дуновение ветра. — Его отец. *** Юнги просыпается от слепящего глаза дневного света. Шея затекла, как и все тело от неудобной позы, совсем не предназначенной для сна. Прохладно. Мин пытается сменить неудобную позу, но ремень безопасности, которым блондин пристегнут на переднем сидении своей машины, не даёт этого сделать. Он обнажён, и только небольшой плед из багажника прикрывает его наготу и немного греет. В голове всплывают воспоминания о недавних событиях. Юнги прошибает, словно от удара осознание того факта, что они с Чонгуком переспали, заставляет простонать в голос. В голове полная каша, проступающие гематомы и уродливые синяки на теле отдаются тупой болью, разбитая губа уже не кровоточит, как и рассеченный висок. Ему страшно и неловко, он понятия не имеет, как теперь они будут общаться с Чоном, как будут в глаза друг другу смотреть, и что теперь будет между ними. Юнги хотел Чонгука всегда, сначала хотел невинно поцеловать, потом прижаться к груди и слушать размеренное биение сердца, после эти детские и непорочные желания сменились яростной похотью. Мин хотел, чтобы Чонгук трахал его до потери сознания, вбивал в каждую подвернувшуюся поверхность, чтобы его била крупная дрожь от крышесносного оргазма, а Чон принадлежал только ему и больше никому на свете. Сейчас, когда он прошлой ночью чуть не захлебнулся от жара и душащей его руки, практически отдал свою душу дьяволу, отдал тело и сердце без остатка, снова задыхался и по новой возрождался. Юнги не знает, куда дальше его заведёт это неконтролируемое чувство, и от этого только страшнее потерять мелькающую надежду, что Чонгук его… «Глупость» — Мин встряхивает головой, словно отгоняет так отчаянно лезущие в мысли, которые снова душат еле ожившее сердце. Мин вздрагивает, когда дверь авто со стороны руля открывается, и в машину садится Чонгук. Все такой же холодный и красивый: серьезное лицо, глаза как чёрные дыры, разбитые костяшки на руках, запачканные в крови рукава рубашки, взъерошенные волосы. Юнги это все одним взглядом ловит, почти секундно и тут же смотрит на свои побитые руки и полосы фиолетовых синяков на них. Неожиданно воздух заканчивается в машине, словно между ними сидит существо, которое его отравляет, может неловкость или страх и желание, а может все вместе. Юнги не решается поднять свой взгляд выше рук, которые сжимают руль до надувшихся вен, сам задыхается. Чонгук невозможный, просто не из этого мира. — Надо обработать твои раны, вколоть обезболивающее, — Мин вздрагивает от разрезающего, словно раскалённым металлом воздух, голоса, чувствует взгляд на себе и почти не дышит. Боится зверя потревожить. — Хорошо, — еле слышно, даже не своим голосом шепчет. — Прости, что оставил тебя, я не должен был допустить этого, — Юнги хочет думать, что Чон говорит не о том «этого», о котором думает он сам. Молит уже, чтобы Чонгук опять не делал ему больно, снова не вырывал только возродившееся сердце. — Ничего, я сам виноват, — и непонятно, что каждый имел в виду, — Почему я голый? — Юнги на самом деле все равно, как он выглядит, потому что Чонгук видел все и был везде, изучил не только его душу, но и добрался до всех внутренностей. У Юнги Чонгук под кожей, в крови его плавает, кости дробит и к сердцу через них пробирается. — Не хотел одевать в грязную одежду, хватит с тебя этого, — прозвучало жёстче, чем хотелось бы. Мин понял, о какой грязи идёт речь, Чонгук имеет полное право это говорить. Брюнет заводит машину; рёв мотора успокаивает, и Юнги млеет от этого звука, его красная детка своей дерзостью и непокорностью восхищает. Чонгук так и не нашёл с ней общий язык, слишком резко поворачивает руль, обрывисто переключает скорость, отчего машину заносит; она не хочет подчиняться этим рукам, все ждёт своего хозяина, скучает, ревом подтверждает свою тоску. Эти железяки тоже живые, они чувствуют своего хозяина и не любят, когда кто-то чужой берет в свои руки упряжку: не та скорость, не та сила, не его хозяин. Мин мысленно обещает своей малышке, что скоро они будут вместе, что скоро он снова будет давить на газ, выжимая все двести семьдесят, несясь на восходе по пустой трассе. Почему-то Юнги уверен, что скоро все закончится, что финал близок, что осталось совсем чуть-чуть и призраки прошлого покинут его. — Куда мы едем? — блондин натягивает плед почти до глаз, в клубок пытается свернуться, только вот ремень все мешает. Следит за задумчивым лицом Чона, который, кажется, даже не слушает его, о своём думает, но это только кажется, брюнет всегда слышит каждый шорох, каждый писк, каждую тень замечает. — Приедем — узнаешь. Те люди были Якудза, я проверил их спины, — Юнги вздрагивает после упоминания одной из крупнейшей в мире мафиозной организации. Отец всю жизнь либо воевал с ними, либо пытался вести партнёрские отношения, что получалось скверно. Мин хорошо это помнит, потому что после неудачных переговоров или нарушений договора отец гневался и срывался не только на своих подчинённых, но и на своей же семье. Ещё одна причина, почему Юнги ненавидит своего отца и даже не подумал его оплакивать. — Зная, как всегда действовал мой отец, осмелюсь предположить, что мы едем к кому-то, кто имеет неподдельное отношение к происходящему? — Мин знал все методы своего отца, от самых примитивных, до самых жестоких и бесчеловечных. Чонгук после заданного вопроса, наконец поворачивает свою голову в сторону пассажирского сиденья и впервые смотрит таким взглядом, который Юнги описать не может. По позвоночнику поползли противные и колючие мурашки, отдавались резонансом в кончики пальцев рук. Со вчерашнего дня они впервые сталкиваются взглядами. — Якудза не оставят нас, поэтому нам потребуется помощь. Союзников не осталось, нас окружили и запугали как жалких крыс, но выход из этого положения есть, и я тебе обещаю, мы сможем вернуть своё, — Мину страшно от этих слов, что-то чёрное бурлит внутри брюнета, скребёт, уже скоро вырвется и начнёт уничтожать. Оставшийся путь они едут в тишине, и Юнги понимает, что их секс был не более, чем животная похоть, никаких чувств, никакой любви. Им в очередной раз воспользовались, а он также покорно раздвинул ноги и упивался своим клеймом шлюхи, которое сам на себя и повесил. Только снять теперь его не сможет никогда, оно вросло в него, и благодаря Чонгуку он в этом в очередной раз убедился. «Никто и никогда не сможет любить шлюху» — эти слова выворачивают душу наизнанку. Ком застревает в глотке, а непокорное сердце разорвалось окончательно; Юнги раздробили изнутри, все органы смешали в однообразное пюре, жалкую субстанцию из отчаяния и боли. Даже слезы остались внутри него, разъедают и фантомные удары наносят, их чувствуешь прямо под рёбрами, чувствуешь везде, где касались его пальцы, следы оставляли, а Мин позволял им, только ещё больше просил, а сейчас готов с кровью и слизью выхаркать все из себя, кожу скальпелем содрать, и сердце своими же руками вырвать, потому что он не более, чем обычная шлюха.