Подарок

      — Блять, Брагинский, я себе чуть палец не отрезал.       Дыхание Гилберта было рваным, идеально в такт громким и размеренным поскрипываниям старого деревянного стола и резким движениям Ивана. Нож в руке Пруссии дрожал и никак не хотел попадать по полунарезанному огурцу.       С самого начала Гилберт подозревал что идея совместного ужина с Людвигом и Феличиано — плохая затея и все обернется полным провалом. Тем более если рядом есть Брагинский. Байльшмидт просто был на все сто процентов уверен в том, что этот русский найдёт способ испортить такой замечательный рождественский тихий семейный ужин, если не в самом процессе поглощения пищи, так на этапе ее подготовки. И он не ошибся. Пускай даже этот этап подготовки был уже в середине ужина. Просто у одного русского чёрная дыра вместо желудка.       Руки России крепко обнимали Байльшмидта, а губы покрывали каждый миллиметр выглядывающей из-под длинной красной клетчатой рубашки шеи Гилберта. Русский двигался точно, меткими движениями попадая по простате и вырывая с каждым толчком из горла Байльшмидта протяжные хриплые стоны, которые тот безуспешно пытался подавить, прикусывая внутреннюю сторону щеки.       Пруссия предпринял ещё одну попытку нарезать огурец, но волны маленьких электрических разрядов от той самой точки внутри него разошлись по организму как раз в тот момент, когда лезвие уже почти коснулось овоща.       — Твою ж мать!       Гилберт зажмурился, опустив голову и отложив нож в сторону. На ресницах висели маленькие капельки слез, а его собственный член изнывал от боли под уверенными и быстрыми движениями руки Ивана. Семейный ужин грозил сорваться, если Брагинский сейчас же не прекратит все это безобразие, которое Пруссия ему сам и позволил.       Россия улыбнулся, прикусив мочку, а затем оставил языком влажную дорожку из-за уха вниз по шее. Гилберт вздрогнул и ногтями заскрежетал по поверхности стола, подаваясь навстречу становящимся более жесткими и сбивчивыми движениям Брагинского. Иван тяжело дышал, опаляя бледную кожу дыханием, и крепко прижимался к телу своего любовника, сначала полностью выходя из него, что вызывало у Гилберта протесты от чувства пустоты, а затем резко по самые яйца вбиваясь в разработанный вход.       Надеясь, что они все же не слишком громко шумели, Байльшмидт тихо выругался, почувствовав, как губы Ивана впились в его шею, оставляя засос, а затем вскрикнул от особо сильного толчка, чувствуя, как по коже под все ещё движущейся рукой Ивана растекается его собственная сперма. Брагинский охнул, стенки плотно сжались вокруг него, и, в последний раз с силой толкнувшись, кончил внутрь, замерев и немного навалившись на Гилберта.       — Ненавижу тебя, Брагинский.       Пруссия с силой стукнул кулаком по столу, отчего стоящие рядом салатницы с уже нарезанными овощами подпрыгнули на месте, а подсолнечное масло опрокинулось. Благо, Байльшмидт успел его закрыть, прежде чем пальцы Ивана полезли, куда не следует.       — Тшш.       — Людвиг может в любой момент зайти…       — Тшш, — снова ласково протянул Брагинский, заботливо убирая Гилберту за ухо выбившуюся прядь светлых волос. — Поверь, скоро ты будешь ненавидеть меня ещё больше.       Иван резко вышел, при этом пошло хлюпнув и отпустив Пруссию, и отошел немного назад, шелестя концами своего шарфа и заскрежетав молнией. Гилберт хотел было уже сказать, что больше ненавидеть его все равно уже не получится, но вдруг непонятно крякнул, замолкнув, когда его входа коснулось что-то влажно-холодное и медленно толкнулось внутрь, раздвигая податливые стенки. Байльшмидт дернулся, пытаясь избавиться от неприятного ощущения незнакомого ему предмета, но Иван крепко схватил его за плечо, удерживая на месте и продолжая проталкивать предмет, пока тот не упёрся Гилберту прямо в простату, заставив того ойкнуть и сжаться. Байльшмидту было неприятно, Байльшмидту не нравилось ощущение чего-то холодного, металлического внутри себя, чего-то отличающегося от пульсирующего наслаждением члена Брагинского, который Гилберт и любил и ненавидел одновременно. Любил за ощущения, что он ему дарил, и ненавидел, потому что обычно не мог после него сидеть ещё день точно.       — Что за…       Байльшмидт резко обернулся к Ивану и тут же пожалел об этом: неизвестный ему предмет с каждым движением пруссака задевал железу, посылая по телу новые волны удовольствия, от которых внизу снова становилось слишком жарко и тянуще. А затем «оно» слабо завибрировало.       Брагинский мягко рассмеялся, глядя на побледневшее лицо пруссака и появившийся на щеках нездоровый румянец, и, развернув Гилберта лицом к столу, резко натянул его джинсы на место, вызвав у Байльшмидта очередное «Ой» от вибрации предмета и с громким скрежетом застегнув тому молнию, благополучно ничего не прищемив. Россия обнял Гилберта, вложил нож в его руку и, накрыв ее своей, начал медленно и выверенными движениями резать огурец.       — Я решил, что тебе это понравится, — Россия улыбнулся, продолжая орудовать рукой Гилберта, теперь уже нарезая помидор.       Пару минут назад Иван заметил в дверях на кухню Людвига, когда они уже были заняты делом, но Байльшмидту это было знать не обязательно.       Помидор вслед за огурцом проворно отправился в одну из салатниц, куда тут же насыпали соли с перцем от души, а Байльшмидт чихнул, сразу же притихнув и слабо заскулив. Иван улыбнулся ещё шире, поцеловав Гилберта в щеку, а затем подхватил салатницу и понёс ее в гостиную к уже накрытому столу, на котором минут десять уже ожидала своего часа курица-мутант. Германия и Италия скучающим взглядом пялились в волшебный ящик с картинками, именуемый в быту телевизором, и слабо улыбнулись вошедшему России.       Телевизор в гостиной работал слишком тихо, и Людвиг громко позвал Гилберта под раскатистый смех Ивана.       — Берти, ты там умереть решил, что ли? Так помни, что я тебе на это разрешения не давал, — помог Германии Брагинский.       Пруссия мог поклясться, что в голосе России сквозило неприкрытое издевательство над ним и наслаждение от сложившейся ситуации.       А Иван не без удовольствия встретил взглядом смешно расставляющего ноги Гилберта, то и дело одёргивающего рубашку, чтобы не было видно разводов на джинсах, с двумя огромными мисками с салатами в руках. Брагинскому также была заметна дрожь пруссака, когда тот ставил их на стол, и он мог точно сказать, что она вызвана не волнением от долгожданной встречи с братом.       В последний раз поправив расставленную на столе посуду, Иван довольно улыбнулся.       Всё-таки семейный ужин — дело тонкое.