Десять кружек зелёного чая с мёдом и лимоном.

      Чуя никогда не отличался особенной заботой и человеколюбием. В Портовой в принципе несколько притуплялось сочувствие и сострадание как к самому себе, так и к ближнему своему.       Более того: сейчас юный мафиози во всех красках желал скорейшей смерти от плеврита, туберкулёза и рака лёгких одновременно тому, с кем ради успеха миссии пришлось поселиться на время под одной крышей в арендованной квартире. Красочный монолог то и дело сопровождался приступами надрывного сухого кашля, а также издевательскими усмешками.       Дадзай как всегда был в своём чёртовом репертуаре и умудрялся раздражать даже сейчас, в 4:50 утра по точному Токийскому времени.       — Да как будто я и без этого не пытаюсь всё время отойти на тот свет, мой милый Чуя!       — Сделай одолжение: хоть на час по-настоящему сдохни и дай мне поспать! Этот твой шкет Акутагава и то меньше тебя кашляет!       Накахара злобно зыркнул на горе-напарника и тихо рыкнул. Тот с наслаждением почёсывал взъерошенную макушку и курил какую-то дешёвую табачную дрянь, что даже сигаретами назвать было сложно (и ведь надо же, как пристрастился вслед за почившим Сакуноске!). Периодически он элегантно отводил руку с дымящимся окурком и заходился совершенно неэлегантным то ли кашлем, то ли натужным хрипом.       Чуя никогда не отличался особенной заботой и человеколюбием. Но спать, к сожалению, хотелось больше, чем следовать каким-то собственным принципам — и посему, извергнув очередную тираду о напрочь убитом иммунитете, вреде курения и о том, какой в сущности Осаму козёл, мудозвон и нехороший человек, Накахара всё-таки прошлёпал босыми ступнями на кухню. По пути он отчаянно зевал и невольно ностальгировал на тему того, как сестрица Коё отпаивала его, восьмилетнего простуженного несмыслёныша, зелёным чаем с лимоном и мёдом.       И пока Дадзай изображал эстетику в чистом её виде, пока Накахара с задумчивой улыбкой резал лимон в полумраке тесной кухни — на плите в это время медленно закипал чайник, а за окном мирно дремлющую Йокогаму укрывал мягкий и пушистый снег. И жизнь вдруг показалась самую малость теплее и лучше. Наверное, именно поэтому, спустя десять минут Чуя вернулся в комнату и без всякой злости заявил: — Сейчас лечить тебя буду, Скумбрия. И по той же причине Осаму забыл съязвить в ответ что-то о том, что в чае наверняка мышьяк. И позволил накинуть на себя проеденный молью старый плед, и с молчаливой покорностью стал пить медовый напиток, закусывая лимоном. Под чутким надзором сонного, но справедливого рыжего коротышки пришлось выпить ровно десять кружек — не больше и не меньше.       Удивительно, но кашель и правда смягчился, а вскоре и вовсе сошёл на нет. Прямо как и праведный гнев уставшего напарника, что привалился к его плечу и благополучно засопел.       Дадзай никогда не видел ни заботы, ни человеколюбия. И пожелания сдохнуть в канаве слышал чаще, нежели чем нормальные люди слышат слова любви и ласки.       Но тёмные круги под глазами Накахары, нездоровая бледность на лице и остывший чайник возле неловко поджатых ног, кажется, стали весомым поводом, чтобы вместе с собой укутать ненавистного Слизняка в старый проеденный молью плед и долго ещё не сдвигаться с места.       Даже несмотря на то, что от тяжести чьей-то дурной рыжей башки ужасно затекла правая рука.