Джинкс

Наручники на нас надевать не стали — наверное, из-за отсутствия сопротивления. Обхлопали быстро и тщательно, это да, но тут даже самый внимательный ханжа не нашел бы, к чему придраться, ничего аморального парни в балаклавах не допустили. Подхватили зато под белы рученьки, да и погрузили в вертолет. Надо полагать, собрались депортировать на историческую родину, в пампасы. Автором мощной тактики несопротивления был, конечно, я. Славя уже было напряглась, ожидая произнесенных нараспев магических слов «мы на вражьей земле, и врага разгромим малой кровью, могучим ударом!». После такого, как показывала практика в Москве и Амстердаме, у противника не оставалось ни единого шанса на спасение, все лежали мордой в пол и только благодарили за то, что головы отшибать не стали, на своем тарабарском наречии. А тут… то ли возрастная хандра нахлынула, то ли еще что, но отмашку на применение силы я так и не дал. Решил посмотреть, справимся ли без этого, мирным путем, переговорами и зомбированием. Я вообще болтолог со стажем или кто?! Вертолет был большой, десантный, что ли, но не такой, как показывают в фильмах — с огромными проемами в боках и вместительностью в полтора человека (иначе невозможно понять, почему из них постоянно вываливаются люди). Нет, тут была здоровая мрачная дура темно-серого цвета, выглядящая как беспилотный киборг-убийца из компьютерной игрушки двадцатилетней давности. Загнали нас туда деловито, но корректно, прогнав мимо рядов окаменелых от горя официантов — накрылись для них чаевые-то. Внутри машины поместилось человек пятнадцать — нас пятеро, да еще десяток угрюмых ребят в черном. Вертолет оттолкнулся ногами от земли и рванул в небо через секунду после того, как последний солдат невидимого фронта занял свое место в салоне. В дверях по-разбойничьи засвистал было ветер, но их мгновенно закрыли наглухо. Чтобы мы в отчаянии обреченных не кинулись в море, надо полагать. Но у меня были другие планы. — Холодно тут! — проорал я во все горло, но не потому, что решил нагрубить греческим спецназовцам, а поскольку в салоне стоял адский колотун. На ответ особо рассчитывать не приходилось, потому что довольно сложно строить доверительный разговор, когда вокруг гул и вой. Но мне неожиданно ответили. — Зима близко, — прогудел сидящий рядом шкаф в бронежилете и каске. Коротенький «Хеклер и Кох» MP5 болтался у него на груди, как игрушечный. Пистолет в кобуре рассмотреть не удалось, но наверняка это был «Глок». Все, все, куда ни плюнь, обожают носить «Глок». Выпендрежники. — Не знаю, не знаю, вот у нас на пляже было тепло, — продолжая изображать улыбчивого идиота, сообщил я. Шкаф даже бровью не повел. Правда, большую часть его лица все еще занимали тактические очки, так что насчет бровей это не точно. — Аномалия. В Кионисе и вокруг него тепло, а вокруг местами до нуля опустилась. Блин. А ведь и правда: если мы своими неестественными способностями установили на пляже временный рай, это автоматически понизит температуру вокруг нее до зеркальных величин. Эгоистичненько получилось. Важный урок, парень: думать только о себе — вредно. — А куда мы направляемся, уважаемые, и с какой целью? — Эх, раз уж завязывается разговор, надо его поддержать! — Вам все объяснят по прилету. Вот тебе и разговор. Ладно, не дурнее некоторых, используем могучую силу логики. Судя по тому, что в окна глядит сплошная темнота, летим мы вовсе не на запад, а скорее, в противоположную сторону. А в той стороне у нас что — правильно, восток! Пять баллов Гриффиндору. На востоке, понятно, много чего интересного, но главное — там находятся Афины. Если эти парни правда из спецслужб, то туда, наверное, нас и везут. То есть несут. Транспортируют, в общем. Еще одним безусловным плюсом, кстати, можно считать то, что нас не пристрелили сразу же при задержании. Значит, не считают, что мы — четкая и непосредственная опасность, которую проще прибить, чем пытаться разрулить как-то иначе. Кого как, а лично меня это очень радует, умирать я не люблю и личным примером проверять теории насчет света в конце тоннеля — тоже. Летели мы недолго, минут двадцать пять самое большее. Ну да, от наших мест до Афин на поезде километров двести, а по прямой, наверное, вдвое меньше. А вот интересно будет, наверное, если нас сразу к парламенту потащат — там эти смешные часовые стоят на входе, с дурацкими помпонами на башмаках — и там, уже внутри, сделают предложение, от которого порекомендуют не отказываться. «Вступайте в наше секретное общество лакедемонян «Голубой наварх»! Да, тяжелые времена впереди. Вертолет резко пошел на посадку, заложив крутой вираж — реальность качнулась, справа черной стеной встала земля. Сидевшие напротив девчонки едва на меня не свалились, но неразговорчивые человеки в форме их осторожно придержали. Я попытался зорким глазом осмотреть площадку, куда мы, повиснув на месте, шустро снижались, но ничего из этого не вышло — за бортом царила уже кромешная тьма, только вдалеке желтели какие-то редкие огоньки. Электричество, значит, экономят. Это правильно. Черные парни специального назначения синхронно поднялись. Было в этом что-то почти театральное, будто это и не солдаты вовсе, а какая-то группа подтанцовки позади выступления знаменитого певца. Певцом был, понятно, я. — Осторожно, не ударьтесь, — прогудел мне сопровождающий шкаф, выводя по лесенке на свежий воздух. Слишком свежий, черт! А у меня, между прочим, рубашка с короткими рукавами и ботиночки на тонкой подошве! Темное длинное здание, массивное, как монолит. Впечатление создают, наверное — планируют подавить меня морально! А может, стекла только в одну сторону прозрачные, поляризованные. Сзади все еще искренне машет лопастями вертолет, словно прощаясь со случайными пассажирами, а перед нами уже открыта металлическая дверь метра четыре в высоту. Хотя с таким уровнем таинственности я уже ожидал эдакого массивного кругляша, как в «Фоллауте», но, видимо, пока что на него мы еще не наработали. Я автоматом пересчитал всех, кто не подпадал под описание «боец спецназа обыкновенный, двухметровый, в натуральную величину»: все верно, пятеро. Стоп! А я тогда кто — я-то шестой получаюсь! Секундочку… Алиса, Славя, Лена, Мику… О-па! Да ведь и старина Божич тоже здесь, как это я его не заметил-то… и почему и его взяли? Ага! Наверное, он изо всех сил пытался сделаться незаметным, и все, как обычно, сработало наоборот. Ладно, о многострадальном сербе подумаем потом. Интерьер здания меня малость разочаровал: я ожидал чего-то футуристичного и сверкающего — спецслужба ведь! А здесь оказалось что-то бюрократически-унылое: светло-зеленые стены, длинные коридоры, пустынные перекрестки. Выглядело все, если честно, как вспомогательные помещения не очень-то крупного аэропорта. Но хоть свет везде горел, и то прогресс. Долго шагать правда, не пришлось, минут через пять всех успешно развели по отдельным комнатам. Мне досталась отличная, точно как в фильмах про злое ФБР: стол, два стула, лампа на шнуре сверху и большое зеркало в ближней стене. А за зеркалом наверняка прячутся обученные психологи с тестами Роршаха в заскорузлых лапках. «Что вы видите на этой картинке, дорогой наш человек? — Что вы совершаете противоестественный акт с собственной рукой, доктор». Хлопнула дверь, в комнате появилось новое действующее лицо — мужчина лет сорока, лысеющий, но крепкий, с располагающим лицом и цепкими темными глазами. В руках небольшой кейс, рукава голубой рубашки закатаны до середины предплечья, но бить, надеюсь, не будет. Афины — не место для вульгарных побоев, здесь ведутся интеллектуальные дискуссии и философские диспуты. И, как выясняется, вполне сносно работают спецслужбы. — Капитан Яннис Николаидис, — представился мужчина по-английски с легким акцентом, садясь за стол напротив. — Группа специального назначения полиции ЕКАМ. — Преподобный Ропенпоп Джахович, — сообщил я с каменным лицом. Здесь главное не делать акцента на дикости имени и ситуации, вести себя, словно на шезлонге качаешься, а за спиной блестит сотней брызг ласковое море. — Артист, проповедник, филантроп… миллионер. Кстати, мне казалось, что нас брала другая служба… ЕИП? — Все правильно, — согласился капитан Николаидис. — Была совместная операция. Начальство нервничает, поэтому привлекли и «тяжелых», и наводные силы, и вертолеты. Перестраховывались. — Чем же мы заслужили такую честь, капитан? — Чем?.. — махнул бровями спецслужбист. То есть, наверное, полицейский. Вытащил из кейса пластиковый файл, развернул. — А вот поглядите. Пять дней назад из Бельгии по линии противодействия терроризму нам пришла ориентировка на четырех девушек и одного парня, совершивших подозрение на теракт в штаб-квартире НАТО в Брюсселе. Что вам об этом известно? — Ровным счетом ничего, — покачал я головой. — А, скажите, как понимать вот это «подозрение на теракт»? Эти четверо девушек с парнем, они как, подозревали, что кто-то его совершит? Или что? — Идиотская формулировка, согласен, — поморщился Николаидис. — Судя по всему, ничего разрушительного там не произошло, иначе об этом было бы в новостях… но сигнал есть сигнал, мы обязаны его отработать… Значит, вам ничего об этом не известно? — Совершенно верно. Впервые слышу. А что, ко мне… к нам имеются какие-то претензии? — Прежде, чем я отвечу на этот вопрос, послушайте, и, быть может, уловите ход моих мыслей. — Капитан достал из кейса еще несколько файлов. — Десять дней назад в Москве, в Кремлевском дворце, был сорван торжественный концерт в честь… неважно. Пять человек, четыре девушки и один парень, ворвались на сцену… так, ну, словом, совершили хулиганскую выходку, после чего скрылись. Русские через Интерпол распространили ориентировку — блондинка, рыжая, брюнетка, какая-то непонятная девица с зелеными волосами, и парень — тоже темноволосый, высокий. Вот фото. Не знакомы ли? — Что-то не припоминаю, — сказал я медленно, глядя на собственную радостную физиономию. Да, пошалили мы тогда знатно. Как молоды мы были, и как не береглись. Возможно, придется сейчас за это расплачиваться. И все равно хотелось бы обойтись без насилия. Мы вообще славный новый мир строим или где? — Жаль, жаль, господин… как вы сказали? — Розенбом Джекович. — Кажется, в прошлый раз вы назвались Джаховичем. — Возможно. И что же? — О, разумеется, ничего. — Капитан попытался изобразить дьявольскую усмешку, но она у него получилась для этого слишком глупая. — А неделю назад, в Амстердаме, прямо посреди города, те же четыре девушки и парень, судя по описанию, устроили какое-то непотребное пацифистское представление. Записи с камер наблюдения не пишут звука, а то, что слили с телефонов в интернет сами пользователи, не дает полного представления… да и черт с ними, важен сам факт — они были в Нидерландах. Понимаете, о чем я? — О том, что Амстердам находится подозрительно близко к Брюсселю? — Именно. Разумеется, по всему Евросоюзу разослали ориентировки. Угроза терроризма, даже такая — это не шутки! Наша страна находится на переднем краю борьбы с этой угрозой. Фактически, весь цивилизованный мир находится в состоянии войны за свое существование! — С неба звездочка упала работяге на штаны, — согласился я, энергично кивая. — И теперь он с целым миром в состоянии войны! — Что? — А песня когда-то такая была, остросоциальная. Не слыхали? Ладно, давайте дальше. — Э… — сказал капитан. Черт, как же он глупо выглядел. Надо запомнить — никогда не издавать нечленораздельных звуков, они ужасны. — Словом, после всех этих панических воплей из Брюсселя, мы внезапно узнаем, что у нас по соседству появляетесь вы! Четыре прекрасные девушки и парень, точно как в присланных оповещениях! — Но совершенно непохожие на эти фотографии, — вставил я. — Совершенно непохожие, да… И тем не менее, теперь вы, должно быть, понимаете наше беспокойство, когда мы узнали о вашем пребывании в Кионисе… господин Сомерхолдер. — А? — умно среагировал я. Да, слабовато у меня с выражением недоумения. Ограниченный эмоциональный диапазон, надо таблеточки пить. Николаидис кивнул и посмотрел на меня с выражением некоторого сочувствия. — Да-да, господин Сомерхолдер, это ваше настоящее имя. Ваша память, по уверениям наших… специалистов, должна восстановиться в ближайшие минуты. Что он несет? Какая память? Какие специалисты? Погодите-ка… Так, внешность, которая на мне сейчас, кажется, и правда принадлежит какому-то малоизвестному актеру по имени Ян Сомерхолдер. Так они, получается, меня опознали, но считают, что я почему-то потерял память. Ага! За последние несколько часов всякие смешные штуки с памятью вытворял у нас гнусный итальяшка Бальзамо… А это, в свою очередь, значит… Я выпучил глаза до пределов орбит и срывающимся голосом воскликнул: — Что, черт возьми, происходит, капитан? — Ну-ну, не нужно волноваться, — успокаивающе сказал безопасник, даже руками помахал в воздухе, чтобы уж точно было понятно — все в полном порядке. — Случилась небольшая накладка, по нашему недосмотру, виновные понесли наказание. Претензий друг к другу у сторон нет. Верно? — Я не понимаю… — это я пролепетал, чтобы выиграть время. Голова работала, как сумасшедшая, из ушей, кажется, поднимался пар, ясно видный в свете висячей лампы. Бальзамо и спецназеры. Спецназеры и Конрад Божич. Как они связаны-то? И при чем здесь вообще мы? Я так и спросил, кстати. Капитан крякнул и задумчиво поскреб щеку, заросшую черными джунглями трехдневной щетины. — Я же говорю — недосмотр. Озарк Бальзамо — талантливый экстрасенс и гипнотизер, которого мы иногда привлекаем для своих целей. Раскалывает подозреваемых на раз — за то и ценим. А иногда и закрываем глаза на некоторые его… шалости. — Ага, — сказал я глубокомысленно. — Гипнотизер — это гипнотерапевт плюс стриптизер. То-то он пританцовывал все время. А вы, значит, игнорируете то, что он обманом выдаивает из жертв своего гипнотического таланта тысячи евро. Может, он ими еще и с вами делится? — Бывает, — согласился капитан, и тут я ничего уже не сказал, только со свистом втянул в себя прохладный воздух. Нет, у нас дома коррупция тоже будь здоров, но чтобы так спокойно, да еще первому встречному… — Это же Греция. Все друг друга знают, все друг другу помогают. А как иначе? Жизнь тяжела. Так, ладно, одна связь прояснилась — имеем преступный сговор контртеррористической службы с мошенником, обладающим невероятной силой внушения. Осталось понять, как это связано с нами и несчастным сербом. Николаидис наморщил лоб. Лицо у него сделалось усталое, как у шофера, шестой час глядящего на убегающую от него ночную дорогу, которую, словно форштевни, рассекают световые конусы автомобильных фар. — С вами?.. Ну, когда Озарку в его тупую голову наконец постучала мысль, что негоже стирать личность голливудскому актеру — к этому могут скверно отнестись миллионы людей по всему миру — он в панике стукнул нам. Видите ли, его дурацкий гипноз хорошо стирается только сильным стрессом — вот мы и выручили этого олуха по старой дружбе. Катера, вертолеты, ребята в полной боевой… Но все прошло благополучно. Вы ведь осознаете теперь, кто вы такой? — Конечно, — с готовностью согласился я. — Как никогда ясно. Морок прошел. И вот еще что меня волнует: мы, получается, можем идти? Бравый капитан развел могучими руками. — Свободны как ветер. Будем считать, что ничего не было. Ребята отвезут вас обратно в Кионис. Слушайте, как там так долго держится эта замечательная погода? — Сами в недоумении, — сказал я. — Но радуемся, что так свезло внезапно. Лицо растягивало в неудержимую улыбку, вроде как внутри поселился нахальный токийский гуль. А может, даже известный трансильванский вампир. Но было и какое-то странное, тягучее недоумение: и это все? Неужели это приключение закончится вот так — без поверженного врага, без спасенных прелестниц, благодарно рыдающих на широкой груди спасителя? Что-то было не так. Что-то я упустил. А! — И последний вопрос. Зачем вы прихватили с собой в вертолет нашего соседа по столику, почтенного господина Божича? Он-то здесь уж точно не при чем. Николаидис нахмурился. — А, этот… Честно говоря, даже не могу объяснить — задача-то была только на вас пятерых… а потом как дернул кто: надо, мол взять, там разберемся. Ничего, у нас работают хорошие специалисты, подержим его еще пару-тройку часов, пробьем по базам, и, если парень чист, отпустим. Даже денег дадим на обратный билет. Сербы — они, парень, того… Хитрые бестии. Черт… Опять все как по писаному: Божич при задержании вопил что-нибудь вроде «отпустите меня! Я ни в чем не виноват!», и потому в результате получил совершенно противоположный результат — арест и обоснованные подозрения. Черт, нехорошо-то как получилось, даже стыдно — дяденька-то из-за нас пострадал, причем сразу после того, как нас же и спас… Оки-доки. Если не знаешь, как поступить — поступай по совести. — Господин капитан, — сказал я самым располагающим тоном, улыбаясь обаятельной улыбкой актера Сомерхолдера. — Раз уж вы вошли сегодня в роль хорошего полицейского, почему бы вам не отпустить и его тоже? Это достойный человек, к тому же учитель, что вообще-то редко сочетается. Мы выяснили, что никаких грехов за нами не числится, а случившееся было лишь прискорбным недоразумением. Отдайте приказ, капитан. Ладно, может быть, это звучало не так ровно и убедительно, как сейчас кажется — ну так у меня и практики было не так уж много. Могучий облом в Москве, накуренное веселье в Амстердаме, да вечеринка с автоматами в маленькой, но грозной Бельгии. «Господа! Уверяю — ваши стволы бракованные и, в отличие от наших, ни за что не выстрелят! Не оставляйте свои семьи без кормильцев!» И тем не менее, это обязано было сработать. Уж одного человека-то я в состоянии уломать, тем более, что он и сам уже почти склонялся к этому решению… Но тут снова что-то произошло. Будто сделанные из черного тюля ладони на мгновение прикрыли светодиодную лампу над столом. В комнате потемнело — сумерки словно бы сгустились до консистенции киселя и незаметно прокрались внутрь здания, миновав хитрые металлодетекторы. Николаидис самую чуточку дрогнул. Я, само собой, не растерялся. Но огорчился. Очень знакомые были ощущения, точно как у отеля сегодня чуть раньше. Это, поскрипывая минутами, менялась реальность. Хорошо еще, что основной удар его чудовищного замаха пришелся не на меня — целью на этот раз явно был капитан и, возможно, еще кто-то, но это ни на секунду не меняло тревожной сути. Где-то совсем рядом с нами изо всех сил работал сейчас мощный «топор». И я даже знал его фамилию. — Нет, господин артист, — капитан устало покачал головой. — Боюсь, что этот человек… этого человека… Тут нас обоих накрыло еще сильнее — сразу двоих. Ощущение было — будто стоишь у кромки очень сильного прибоя, и волна тебя сначала гатит кувалдой с одной стороны, выбрасывая на берег, а через секунду с той же силой пытается уволочь куда-то в глубину. Две могучие, но разнонаправленные силы. Или одна и та же? — Я не… господин Сомерхолдер! — капитан обалдело помотал головой. Лампа продолжала мигать, будто били о нее чьи-то невидимые черные крылья. — Зови меня просто: доктор Розенрозен, — посоветовал я ему, поднимаясь. — Пришла, понимаешь, пора лечения. Радикально сурового. Решительно. — Куда вы собрались? — Да ведь вы сказали, что мы все свободны. Вот я и пользуюсь этим любезным разрешением. И еще свободой, которая суть — осознанная необходимость. — Нет… нет-нет! Здесь что-то иное, я не понимаю… господин Сомерхолдер! — Вы подождете здесь, — сказал я уверенно, и Николаидис замер на месте, не достав меня лишь самую чуточку. Вот, значит, как это работает лучше всего: повествовательные предложения, произнесенные адресно. Нужно будет запомнить. — И скажете номера кабинетов, где держат девчонок и отважного серба. Прямо сейчас. — Тринадцать… и двадцать два. Здесь же на этаже. Но, господин Сомерхолдер, вы не можете… — А ты меня останови, — предложил я. И вышел. В коридоре пол уже легонько ходил ходуном — что-то все-таки было серьезно не так. Что-то у чертового «топора» не ладилось с Божичем, и эти отголоски разбегались по всему зданию вроде поражающих волн от ядерного взрыва. Или кругов от брошенного в озеро булыжника, если оружейная метафора показалась вам чересчур тревожной. Я быстро шагал по коридору; в глазах рябило все сильнее, словно после быстрого бега. Конрад Божич, Божич Конрад… Честно говоря, стоило бы оставить его здесь, разбираться со своими проблемами самостоятельно. После всех тех проблем, что он нам доставил, это было бы просто справедливо. Все эти подставы с деньгами, поддельные паспорта, рвущиеся с поводка овчарки на границе, роняющие хлопья слюны, белые, как носовые платки… Я недоуменно моргнул, растопырил глаза, и наваждение слетело. Какие овчарки? Какие платки? Вот, значит, как это работает со стороны? Реальность и воспоминания о человеке меняются прямо на лету, и даже без многомесячного промывания мозгов через интернет и телевизор. Теперь понятно, почему бравый капитан его прикрывает — узнай про этого агитатора-самоучку серьезные люди — похитят в двадцать четыре часа и заставят выступать на всех основных телеканалах. Двадцать пять… двадцать три… Я завернул за угол и тут же уперся носом в непонятную прозрачную дрянь. Ощущение было, как будто проход перетянули пищевой пленкой, тонкой, упругой и невидимой. Это что, какой-то силовой барьер? Как они ловко тут, в Греции, распоряжаются новыми технологиями! За барьером все малость расплывалось, видно было как через толстый слой воды — то ли один человек там стоял, то ли несколько. — Эй, на том берегу! — донесся тоже чуть искаженный, но вполне различимый голосок. — Незабудки цветут, — сообщил я. — Двачевская, ты, что ли? Выпустили и вас тоже, значит? — Выпустили, — буркнула светловолосая фигурка. — И это не я, а твои нереализованные сексуальные фантазии. Поэтому они такие мутные. Что за хреновина тут образовалась? И на мозги что-то давит, чушь разная в голову лезет, прямо как тогда… — Могу процитировать только сэра Исаака Ньютона, разъясняющего суть третьего закона термодинамики: «А хрен его знает, дорогуша». Причем заметь: давит-то давит, но граждане сыскари из кабинетов с табельным оружием наперевес не лезут. Чем-то их этот барьер не привлекает. — И что, так и будем тут куковать, прежде чем этого мерзавца Божи… тьфу, черт, до чего ж привязчивые эти фальшивые воспоминания! — Есть решение! — сообщил я. — Правда, я его пока не придумал. Но оно, вероятно, все-таки существует. Хм… О! Как насчет того, чтобы вы там сконцентрировались как следует и повторяли за мной… — Мы что на, на концерте Анатолия Кашпировского? — Это нормально! Так вот, повторяйте с уверенным видом и сосредоточенно: «В следующую секунду контроль Бальзамо на мгновение ослаб, воля пятерых отважных ребят превозмогла его искусные чары, и барьер с легким хлопком истаял!» — «Искусные чары»? Боже ж ты мой… Ладно, «в следующую секунду…» Пух! В полупрозрачном пузыре образовалась дырка с голову величиной. Я приник к ней жадным глазом и обнаружил метрах в трех Алису и остальных девчонок: они стояли с закрытыми глазами, взявшись за руки. Натуральный ведьмовской ковен! Брат Жуан, подать сюда дрова и котел с серой! Никто не ждет испанскую инквизицию! — Ну чего там? — поинтересовалась Алиса, не открывая глаз. — А все отлично, теперь повторяйте: «Напрягая все силы, пятерка героев закричала от напряжения — и дьявольский барьер рухнул окончательно! Путь был свободен!» — «Напрягая…» О-о-ой! А без рассказов про крик никак нельзя было? Ты ж сам нас только что заставил! — Виноват, исправлюсь. Не отвлекайтесь там! Вжух! Наша нетрадиционная командная работа дала-таки свои плоды. Барьер слез вниз прозрачными пузырями мыльной пены, а двадцать второй кабинет оказался в шаговой доступности, призывно маня алюминиевой ручкой. Оставалось только… — Ни с места! — дверь комнаты напротив распахнулась, и оттуда вывалился какой-то взъерошенный парнишка в черной форме с пистолетом наголо. Он целился в меня, считая, видимо, наиболее опасным. Это лестно. — Руки за голову! — Это не те дроиды, что ты ищешь, — сказал я низким вдохновляющим голосом. Парень выпучил глаза: — Чего? Оп! Алиса отработала на пятерочку с плюсом — подхватила его сзади за руки, коленом саданула в диафрагму. Парень охнул и разинул рот — неприятно, когда вдохнуть не получается. Мерзкое такое ощущение. Алиса выдернула из дрожащей руки оружие. — Отдыхай покамест! Как бы назвать этот прием, когда ты говоришь, и тебя все слушаются? Императивная речь? Мы вваливаемся в обширный тринадцатый кабинет, видимо, только для того, чтобы стать свидетелями настоящего сверхъестественного торнадо. Или, может, бурана. По комнате бесконечным смерчем носятся листы бумаги, шкафы и мебель шатаются, словно в том странном ужастике Сэма Рэйми. «Зловещие мертвецы», что ли? Пол под ногами ощутимо подрагивает, но, может, это из-за железнодорожной ветки рядом? Нет. Вокруг стола, с одной стороны которого сидит сгорбленный Конрад Божич, несчастный серб, а на другой опирается, как на кафедру, неистовый трибун, пухлый Озарк Бальзамо, сгущаются чернильные тучи. Завывает штормовой ветер — это очень странно звучит в закрытом со всех сторон помещении, как будто над самым ухом работает очень мощный пылесос. Странно, но голоса обоих мужчин звучат очень четко. — Ты! — кричит Бальзамо, тыча толстым пальцем в серба, — ты, парень, преступник! Ты совершал отвратительные преступления у себя на родине, и пусть — но ты решил приехать к нам и продолжать свои гнусные деяния! Но нет — нашла тебя кара! Божич всхлипывает. — Нет! — мотает он головой и тут же без паузы кивает: — Да! Я ужасный человек, просто ужасный! Я заслуживаю всего, что вы сказали, поштовани господине! — Но, возможно, и нет! –восклицает итальянец. — Быть может, вас просто оговорили? Такое ведь тоже бывает! Признайтесь, уважаемый! — Так и есть! — страстно соглашается Божич, заливаясь слезами. — Я ни в чем не виноват! — Виноват! — вопит Озарк, и все начинается с начала. До меня доходит, в чем тут дело. Непреодолимая сила столкнулась с нерушимым предметом! Бальзамо со своей способностью «топора» заставляет Божича признаться в чем угодно, но природа «отбойника» тут же переворачивает все признания с ног на голову — и это будет продолжаться бесконечно, или покуда они оба не устанут. Или пока не упадут мертвыми, а здание разрушится до основания. Последняя перспектива меня отчего-то не прельщает. И с этим нужно было что-то решать. — Отставить! — гаркнул я хриплым вороньим карканьем, и все вдруг закончилось. Медленно осел бумажный снег. Рассеялись темные облака, да так быстро, что и не поймешь — были ли они вообще, или это все фантазии усталой сетчатки. Затих неприятный низкий гул; только уши все еще казались заложенными, как после скверного авиаперелета. Бальзамо и Божич — оба глядели на меня. Один выжидающе, другой — устало. — Надо их как-то развести, прекратить… — пискнула из-за плеча мне на ухо Славя, но только это было почти лишнее. Я уже и сам знал, что нужно делать. — Господа! Наш общий знакомый капитан ЕКАМ Яннис Николаидис шлет вам пламенный привет и официально сообщает, что уважаемый Конрад Божич совершенно свободен и может отправляться на все четыре стороны. Господин Бальзамо, спасибо за ваши старания, вы тоже свободны. — Но вы… — Пардон, — сказал я с достоинством. — Он ву демандера канд он ура безуан де ву. В противном случае я уполномочен напомнить вам о своих кровных евро, которые лежат сейчас у вас в кармане и, вероятно, нестерпимо жгут ляжку. Бальзамо нахмурился и украдкой потер ногу. — А господин Божич, вероятно, сейчас от души поблагодарит господина Бальзамо за потраченные усилия, и подождет нас за дверью. Правильно? Серб беспомощно взглянул на меня. — Д-да, конечно… Спасибо вам, уважаемый. Вы… наверняка весьма полезный сотрудник местных служб и прекрасный человек с великолепными ораторскими способностями. Желаю вам счастья и дальнейших успехов в вашем нелегком деле. Господа… Он коротко кивнул и вышел. Гордый человек. Тут я сообразил, как нужно будет закончить всю эту ситуацию. Иногда неведение бывает сущим благом. А обида работает куда лучше любой похвалы. — Озарк, дружище, — добродушно улыбнулся я, приобнимая толстяка. — Долгими тоскливыми ночами в ноябре я часто думаю о твоей прекрасной родине — Италии. И душа моя обливается слезами по горькой судьбине ее прекрасных сыновей. Ты ведь итальянец, верно? — Точно, — кивнул Бальзамо. Глаза у него затуманились. — Из Кваттро Кастелла, это в предместьях Пармы. Мое настоящее имя — Алессандро Монтефельтро. — Так вот, друг Алессандро, езжай домой. Ты же хороший, хваткий делец: открой бизнес, делай пармезан, изготовляй ветчину, дави виноград. У тебя уже достаточно денег. Родина ждет. Давай. — Да, — сказал итальянец. Лицо его медленно менялось. Пропал хитрый прищур, взгляд сделался серьезным и сосредоточенным. — Вы совершенно правы, синьор Сомерхолдер. Мне действительно пора домой, благодарю за напоминание. Приятно было познакомиться. — А? — сказал я девчонкам, когда бывший жулик Бальзамо, а ныне честный человек Алессандро Монтефельтро вышел из комнаты с высоко поднятой головой. — Видели? Видели? И скажите только, что я его не гениально пристроил? Кто умница? Я умница! — Ты… — наморщила лоб Славя. — Что ты сделал? — Как обычно, повернул оружие против человека, его носящего. Как там у Александра Невского: «Кто к нам с чем-то зачем-то, тот у нас от того и того!» Божич эффективно получает противоположность от того, что говорит и хочет. А что он сказал славному Озарку? — Похвалил его способности и пожелал дальнейших удач на работе в полиции, — хихикнула Мику. — То есть, на самом деле, отбил желание здесь находиться и… — Пригасил его гипнотические силы, — сказала Лена. — Это очень здорово, правда. Саш, ты молодец. Я скромно нарисовал лавровый венок у себя над головой. — Слышал я, что на свете остался лишь один человек в здравом уме, но пока не удалось установить, кто этот разумник. Каждый думает, что именно он, но другие с ним не согласны. Теперь-то, я надеюсь, все сомнения рассеялись? — Пара-тройка все равно имеется, — хмыкнула Алиса, бросив на меня косой взгляд. Чего это она, интересно? — Давай-ка выбираться из этого дурацкого полицейского управления. А еще лучше — свалим из страны прямо сейчас, на ближайшем самолете. Что-то мне здесь внезапно разонравилось. — Один момент, солнце мое, — показал я палец, чтобы было понятно, что момент и правда один. — Осталось решить проблему нашего сербского друга. — А у него есть проблема? — удивилась Славя. — Вроде бы он свободен и даже не особо пострадал из-за всех наших побегушек… — Есть еще кое-что, — доверительно сказал я. — Сейчас увидите. Только не вмешивайтесь, умоляю. Четкой начальственной поступью я вышел из кабинета, поманил терпеливого Божича и решительно зашагал в направлении выхода. Часовые у дверей чуть было не отдали мне честь, но в последний момент одумались. Кто же в здравом уме отдает воинское приветствие голливудскому актеру? Мы покинули здание и оказались под черным ночным небом, полным восхитительно ярких звезд. До чего же красиво… никогда не понимаешь, от чего отказываешься, сидя под бетонным потолком своего кабинета. Но у меня и кабинета-то нет — в этом мое стратегическое преимущество. Ночь светилась тишиной и прохладой. По лунной темноте бежали серебристые облака. — Итак, господин Божич, — сказал я. — Здесь наши дороги расходятся. Вы помогли нам, вы освободили вас — на этом сеанс трогательной взаимовыручки следует считать законченным. Всего вам самого лучшего. Он помотал головой. Седоватые кудри на голове ловили редкий звездный свет. — Подождите… я же ничего не понял! Вы не объяснили мне… вы говорили, что есть какое-то лекарство… — Увы, дорогой мой, я, как бы это сказать помягче, соврал. Вы послужили приманкой для этих славных парней на вертолетах, и более ничем. Я вас просто цинично использовал. — Но зачем? — боли в его глазах могли бы позавидовать кариатиды в местном Акрополе. — Для своих личных целей. А вы оказались просто подходящим материалом. Вот кто вы такой, господин Божич. Покорный и удобный материал — бездарный и бесполезный сами по себе. Понимаете? — Я… да. Пожалуй, да. Так оно и есть. Старый легковерный дурак… — он еще больше сгорбился. Еще бы: не каждый день тебя так ловко подставляют те, кто почти успел стать твоим другом. — Повторяйте это почаще. Желательно вслух. И постоянно держите в памяти, что бы ни случилось. Ну, всего хорошего — метрах в ста по этой дороге ходит автобус до центра, а там разберетесь. Всего хорошего. — Ух! — осуждающе сказала Славя, когда шарканье униженных подошв серба затихло вдали. — Ты был очень убедителен. Я почти поверила. — Главное, чтобы поверил он. Сочетание внутреннего оптимизма и тотальной неудачливости — плохая смесь. А вот полное неверие в собственные силы может в его случае свернуть горы. — Будем надеяться, что так и произойдет, — сказала Лена. Она закинула голову и подставила лицо длинным лунным лучам. — Эх, хотелось бы мне задержаться здесь подольше, осмотреть город, Парфенон, храм Гефеста, стадион… — Поднять тут температуру до тридцати пяти градусов — в декабре самое то, — ворчливо продолжила этот парад мечтаний Алиса. — Нет, когда приходит время сваливать, нужно сваливать. Мы и так навели здесь слишком много шума. Что у нас осталось ценного в отеле? — В общем-то… ничего, — подумав, заключил я. — Ксивы разве что, но они один черт засвечены. Сделаем новые. Деньги в сейфе, конечно… Но ничего, найдем способ. А что еще надо совершенно не подозрительным четырем девчонкам и одному ушастому пареньку? *** — И вот почему Славе с Ленкой и Мику достались места в бизнес-классе, а нам нет? — капризно поинтересовалась Алиса тремя часами спустя. Самолет медленно, как сонный и очень неуверенный в себе бегемот, разворачивался на взлетном поле, выруливая на взлет. Стояла обычная нервозная суета: по салону порхали стюардессы, на ломаном английском рассказывая нетрезвым пассажиром, почему они не могут посетить туалет прямо сейчас. На этот раз она вняла моим мольбам и выбрала совсем скромный облик — какая-то азиатская косплеерша: узенькое скуластое личико, полные губки, темные волосы до лопаток. Фигуру, конечно, все равно умудрилась делать совсем даже не азиатской, но это уже не имело значения: сонные греки один черт не различали фенотипов. Остальные девчонки тоже придумали что-то в этом роде: получилась такая милая корейская делегация, компактно путешествующая по Европе. А еще я взял со всех клятвенное обещание не злоупотреблять превращениями без особой необходимости: как показала практика, от них часто бывает больше вреда, чем толку. — Я мог бы поменяться, — зевнул я так широко, что верхняя челюсть на секунду заглянула за спинку кресла. — Посидеть там с милой Леночкой, обсудить последний роман Мураками. Или со Славей поговорить о грандиозных планах на будущее. Худо ли? — Я тебе посижу, — пообещала Алиса, но как-то неуверенно. — Слушай… ты давно понял? — Насчет чего? — Ну, что это была совсем даже не я. Тогда, на пляже? — Подозревал почти сразу. Особенно когда в номере условная «Лена» подсказала мне насчет пива. Ну, а чтобы прямо догадался… вот только сейчас. — Мне поначалу обидно было, — сообщила Алиса. Самолет ткнулся в конец взлетной полосы и еще раз развернулся. Засветились бело-зеленые табло насчет курения и ремней. — Что ты не узнал, что рассказывал ей разное, наверное… Рассказывал же, озабоченный! — Только самую малость, — сказал я. — Не привык еще, понимаешь, к вашему искрометному чувствую юмора и похвальной склонности к розыгрышам. — Нам показалось, что будет смешно, — пожала она плечами. — Но потом я подумала: это же я тебя вроде как обманула. Будто переодела кого-то в свои шмотки. А ты хотя и повелся, но не до конца, да еще и вытащил нас из очередной переделки вдобавок, и даже помог другим людям, хотя мог бы просто пройти мимо… И, в общем, перестала злиться. — Добрая ты, — растроганно заметил я. — Люблю я тебя за это. — Сам ты добрый! — фыркнула она. — То есть… ты же на самом деле очень добрый. И я тебя тоже, наверное, люблю. — «Наверное», да? — Дай мне время, — она устроилась в кресле поудобнее и сдула со лба непривычные темные волосы. — Время вместе — это то, что у нас никто не может отнять, верно? — А то! — сказал я. — Что может быть проще времени? Самолет взлетал. Земля в иллюминаторе ушла вниз, будто отпрыгивая, будто опасаясь этой длинной серебряной сигары, выбрасывающей из двигателей раскаленный воздух и несгоревший керосин. Я достал из футлярчика беспроводные наушники, воткнул один амбушюр в ухо себе, другой — Алиске, которая положила голову мне на плечо, запустил на телефоне плеер и отжал паузу. Песня началась, будто только того и ждала, почти с конца, но странным образом попадая в такт, в ритм того, как билось сердце. Словно именно для этого она и была предназначена. А при коммунизме все будет за*бись: Он наступит скоро, нужно только подождать; Там все будет бесплатно, там все будет в кайф, Там, наверное, вообще не надо будет умирать… — А куда мы летим-то? — одними губами спросила Алиска. — Я так и не посмотрела в билетах. — Тут недалеко, — сказал я. За окном все еще не было ничего кроме черноты, но скоро это должно было измениться. Рассвет был рядом, я это чувствовал. Чем выше забираешься, тем ближе рассвет. — Тебе понравится. — Я тебе верю, — пробормотала она, снова закрывая глаза. «Я тебе верю». И ровный гул самолета, и друзья совсем рядом, за занавеской бизнес-класса, полнейшая неизвестность и тонны приключений впереди. Сонная девушка рядом, и одна музыка у нас в душе. Что может быть лучше этого? ***